Отчего-то оказалось так, что я, больной и разбитый, совершенно непохожий на себя прежнего, теперь оказался в компании целой банды, состоящей из кочующих попрошаек, воров и плутов, держащих путь, как и я, в стольный город. Женщину, которой я оказался обязан жизнью, звали Авророй, но среди своих она была Мамашей Авой. Подростки же в самом деле не были её детьми, а только ими притворялись. Были они оба мужского полу и, я очень сильно подозревал, питали к Мамаше совершенно не сыновьи чувства. Всего же в банде этой присутствовало постоянно от двадцати до тридцати человек, но сосчитать их всех мне так и не удалось, поскольку одни то уходили на какое-нибудь дело, то возвращались, то снова пропадали, а на их место приходили другие. Я так и не смог доподлинно узнать, что же стало с моими вещами и Хлыстом, и при каких обстоятельствах моё почти бездыханное тело было списано в мортарий, а из него на кладбище, однако решил не возвращаться на постоялый двор, а вместе со всей этой сворой добраться до Стафероса, а оттуда уже послать доверенных людей для наведения порядка. В тот момент идея проникнуть в столицу под видом бродяги казалась мне верхом шпионской мысли, и я даже одно время намеревался заручиться их поддержкой, дабы потом использовать бродяг в собственной агентурной сети. Отчасти это мне даже удалось, однако для этого мне пришлось впоследствии проделать большую работу, в особенности над собой и собственным представлением мира. Родившись, и прожив первые свои шестнадцать лет, я обнаружил с удивлением для себя, что мир на самом деле представляет собой нечто совершенно иное, чем я себе воображал, что он гораздо, гораздо сложнее. Я мог с легкостью потратить за раз столько денег, сколько за всю жизнь бы не заработал какой-нибудь сапожник, носильщик или переписчик, и потому совершенно не знал цену деньгам. Я никогда не испытывал ни нужды ни голода ни холода, не знал, что существует боль, от которой не скрыться с помощью макового молока, боль, которая пожирает человека день за днем, как это было со мной в Демберге и здесь, под Стаферосом. Я знал много всего, но слишком поверхностно, и потому столкновение с бытом простых людей стало для меня неожиданностью, и всё во мне выдавало чужака, представителя совершенно иного мира, недостижимого для простых смертных.
Бродяги, с которыми я связался, отлично знали, что я не их роду: моя походка, манера держать себя и даже слова, которые я использовал, при всех моих усилиях подражать этому окружению, вызывали у них лишь недоумение. Я был всё еще скован болезнью, молчалив до крайности и замкнут в себе, и одна лишь только Ава заботилась обо мне, будто чувствуя теперь некую ответственность за мою жизнь.
Те дни, которые разделяли меня и послание Августина, которое уже наверняка заждалось моего появления, растянулись на неделю: так долго мы добирались до Глиняных ворот Стафероса, постоянно останавливаясь по пути и будто оттягивая неизбежное. Банда эта занималась абсолютно всем, чем занимаются бродяги: попрошайничеством, воровством, грабежами, осквернением могил, продажей наркотиков, проституцией и даже актерскими представлениями, для которых у них был обустроен целый фургон. И когда наконец показались стены столицы, я смог вздохнуть облегченно, поскольку считал, что здесь-то всё и наладится, а я смогу спокойно заняться своими делами. Но кончилось всё тем, что в город нас не пустили, а я получил древком копья поперек спины и следующие два дня не мог даже встать с постели. И конечно же все эти дни Мамаша заботилась обо мне как никогда прежде. Своих детей у неё не было, и потому заботилась она сразу обо всех, полностью соответствуя своему прозвищу. К сожалению, пути её, протянувшемуся через тысячи миль и поприщ, суждено было окончиться именно здесь.
Ныне в столице проживает шестьдесят семь патрицианских родов, которые когда-то были первыми правителями этих земель. Тридцать три дома были уничтожены в ходе междоусобных войн за власть. Оставшиеся же продолжают сражаться за трон с ожесточением, какое неведомо даже самой матёрой росомахе. За последние два десятка лет титул венценосного успели примерять шесть императоров, и ни один из них не оставил бразды правления добровольно.
Антоний Струла, Жизнеописание престольного града.
— Из всех нас лишь одного тебя выделяет эта странная спонтанность действий. Отец всегда ценил продуманность и последовательность, разумные планы на жизнь и четкие цели в ней. У тебя же ничего из этого нет, и он принимает это будто бы на свой счёт. Его жажда контролировать всё вокруг иногда, признаюсь, вызывает у меня немалое раздражение, но в отношении тебя он всё-таки прав. Тебе не хватает… собранности мыслей, быть может.
