В итоге я подыграл Цимбалу, почти даже не соврав и не приукрасив собственной истории, оставив в стороне только причины, побудившие меня к бродяжничеству, которые довели меня до такого жалкого состояния. Добравшись до дома, и разжившись деньгами из потайного своего заклада, я отдал будущему моему сподвижнику задаток в виде трёх полновесных золотых юстинианов. Я точно был уверен в том, что Цимбал не скроется с этими деньгами, потому как к тому моменту знал: он слишком жаден и предан как пёс. Так впоследствии и оказалось.
В то время мне всюду мерещились шпионы и убийцы, посланные магистром по мою душу. Даже в собственное жилище я вошел лишь тогда, когда убедился в полном отсутствии слежки. Новость о том, что я не тот, за кого себя выдаю, была встречена без особого удивления, а обещание неплохого вознаграждения и вовсе расположило ко мне всю эту братию. Целые сутки мои так называемые тайные агенты, следили за моим домом, и за это время смогли засечь лишь старого слугу моего Грева, который четырежды успел сходить до питейной, расположенной в десятке кварталов и единожды посетить рынок. Когда посреди ночи он вернулся обратно, смертельно пьяный и шатающийся, упав в холле и заснув там беспробудно, я всё-таки решился войти. Забрав только хорошую одежду и деньги, успев мимоходом оценить слой пыли, скопившийся за время моего отсутствия, я расплатился с Цимбалом и попрошайками, ходившими под начальством Мамаши, и отправился в ближайшие бани, где собирался привести себя в порядок и подготовиться к встрече с братом. Бродяги же отправились по своим делам, так сказать, вливаться в здешнюю маргинальную жизнь и искать себе место в местной иерархии, и я очень надеялся на сопутствующий им успех.
До тех пор, пока тело моё не погрузилось в горячую воду бассейна, до тех пор, пока наконец грязная и заскорузлая туника не оказалась выброшена ко всем демонам, я и представить себе не мог, сколько во мне скопилось напряжения. Рана моя уже не гноилась, и почти не тревожила меня, но в тепле вдруг заныла и напомнила о себе. Погрузившись в воду с головой, задержав дыхание и закрыв глаза, я на короткое мгновение ощутил себя полностью умиротворенным. Не стало вдруг ни войны, ни эксцентричного Августина, ни боли, ни смерти, с которой мне пришлось невольно познакомиться. А была только тишина, покой и тепло, окружившие меня со всех сторон подобно кокону, который сплетает себе гусеница. И подобно бабочке, которая из этого кокона появляется, из бань появился на свет и я сам: чистый, благоухающий, подстриженный, гладко выбритый и хорошо одетый. Лишь нездоровый румянец, маленькими пятнами выступивший на лице и черные круги под глазами свидетельствовали о перенесенных невзгодах, однако я сам, кажется, и вовсе о них позабыл, получив долгожданную возможность воспользоваться благами большого города. Таким образом, приведя себя в порядок, я и отправился на встречу с Виктором, хотя заранее и не знал наверняка, встречу ли его, по обыкновению, у него дома. Но до этого я посетил отделение общественной почты, где меня уже дожидалось запечатанное в маленький футляр послание от Августина. Было чистым безумием вот так, ни от кого не скрываясь, и совершенно официально, посылать мне это письмо, но Цикута, видимо посчитал, что лучший способ спрятать что-то — положить это на самое видное место. И он не прогадал.
***
Надеюсь, что когда ты получишь это письмо, я еще буду жив, и дело наше не закончится столь скоропостижно и печально. Пишу я так совершенно обоснованно: сил наших уже не хватает для прямого столкновения с гвардией Великого магистра, поскольку после смерти предводителя нашего Ираклия Иеремия, многие подчиненные ему военные подразделения переметнулись на сторону наших противников. Из всех оставшихся у нас сил, лишь капитул Альбайед полностью лоялен лично мне и нашему делу, остальные же, как я уже и говорил, устрашенные коварной резней в Клемносе, предались в руки магистра, и даже спасение приора Соломона не смогло сколько-нибудь нам помочь, поскольку капитул Кантарра и даже местная церковь и её иерархи также предались врагам.
