Вилла брата находилась настолько далеко от семейного обиталища, насколько это вообще было возможным в пределах Храмовых холмов. Он бы купил себе дом даже у Глиняных ворот, да гордость не позволила. Официально брат представлялся кем-то вроде доверенного лица или даже делового партнера, на равных долях владеющего общим делом, неофициально же отец попросту презирал Виктора, не желая того знать как собственного сына за его неподобающий образ жизни. Тем не менее, считаться с ним приходилось, и даже сам Виктор старался играть по установленным правилам, дабы «не уронить честь семьи». Получалось у него плохо, но он старался, и даже сейчас нашел в себе силы выслушать меня и даже сообщить эту нелепейшую в данных обстоятельствах новость касательно свадьбы. Быть может, мне стоило связаться с отцом напрямую, но я отчего-то не пошел на этот шаг, будто рассчитывая в посредничестве брата найти некую защиту. Я очень сомневался в том, запомнил ли он вообще моё появление, и потому даже решил наведаться к нему повторно уже завтра, но затем передумал.
В потайном ящике стола у меня лежало нераспечатанное послание Августина, достигшее меня нынешним утром. Почему-то я так и не смог решиться сорвать массивную печать с личным оттиском инквизитора, и прочесть его, решив первым делом сходить к Виктору и облегчить душу разговором с ним. Для меня в то время сложно было действовать полностью самостоятельно, и подсознательно я всё время искал одобрения своих действий, будто спрашивая: «Всё ли я правильно делаю?». От этого я чувствовал себя мальчиком на побегушках, окруженным взрослыми и умными людьми, каждый из которых не принимал меня за равного себе, но все равно и шагу не мог ступить, не получив свою порцию одобрения. Тот факт, что я вообще взялся за собственное расследование убийств, и полностью провалился на этом поприще, рассказав обо всём Августину и частично Трифону, еще больше подкосил уверенность в собственных силах.
***
В город мне удалось попасть только через четыре дня. Из-за боли в спине я ходил скособочившись и прихрамывая, опираясь на найденную в придорожной канаве палку, в результате чего какой-то сердобольный паломник, спешащий, по всей видимости, в главный храм Стафероса на покаяние, отсыпал мне целую пригоршню медных монет: до того жалко я выглядел в этих лохмотьях, хромой, грязный и иссиня-бледный от перенесенной раны. Я и сам не заметил в себе этой перемены, очнувшись будто только после этого жалкого подаяния. Деньги я сразу же отдал в общак, и через пару дней наша (конечно, на самом деле она никогда не была моей) банда нищих, как я их про себя называл, наконец смогла купить себе пропуск в нижние кварталы города, подкупив пару вигилов собранными за время пути средствами. Надо думать, средства эти оказались весьма и весьма немалыми, поскольку попрошайки эти и расхитители могил зарабатывали своим нечестным трудом на удивление много, и, в общем и целом, бродягами были по большей части лишь по собственному уразумению, нежели по нужде, поскольку дело своё знали в совершенстве, и никогда бы не заставили себя бедствовать.
Из всей этой разношерстной оравы наиболее близко я сошелся, помимо Мамаши, с одним только бывшим легионером-дезертиром со странным прозвищем Цимбал. Он был кем-то вроде центуриона среди воров и грабителей, почти разбойников с большой дороги. Примкнуть к ватаге бродяжников его уговорила Мамаша, посулив золотые горы, которые можно добыть в стольном городе. Цимбал же был туп и косноязычен, но жизнь в легионе приучила его к железной дисциплине, которой он научил и остальных, да к тому же от природы он обладал каким-то сверхъестественным чутьем и удачливостью, которыми сполна мог компенсировать недостаток ума. Во мне он сразу разглядел человека, который выучен владению оружием, и почему-то проникся каким-то странным доверием, будто разглядев во мне родственную душу. Был он лыс, немного толст и своими маленькими спрятанными под тяжелыми надбровными дугами глазками напоминал боевого пса, которого хозяин выгнал из дома за плохое поведение и который теперь искал, куда бы приткнуться. И тут очень кстати ему под руку подвернулся я. Сложив в уме домыслы своих «коллег» и собственные мыслишки, он пришел к выводу, что держаться меня всё же стоит, поскольку, по убеждению некоторых, я был скрывавшимся патрицием, незнамо зачем рядившимся в нищенские лохмотья. Ну а на пути к цели такому как я наверняка потребуются «верные друзья». Очень странная идея, если честно, достойная какого-нибудь романа о благородных разбойниках и переодетом аристократе…
