[2] Доносчик, клеветник, шантажист. В период расцвета афинской демократии это слово приобрело политическое значение: оно означало многочисленный класс профессиональных обвинителей, ябедников, сутяг, которые ради личной наживы заводили процессы, чтобы, запугав кого-либо судом, вынудить отступную плату или, в случае выигрыша процесса, получить часть отобранного по суду имущества
[3] Легендарные братья-близнецы, основатели города Рима
Кто побывал в несчастье, тем по опыту,
Друзья, известно, что когда накатятся
Несчастья валом, всё уже пугает нас,
А если жизнь спокойна, то надеемся,
Что так, с попутным ветром, будем вечно жить.
И вот сегодня все в меня вселяет страх.
Глазам везде враждебность божья видится,
В ушах не песнь победы — громкий плач звенит.
Так потрясен ударом оробевший дух
Но какой способен смертный
Разгадать коварство бога?
Кто из нас легко и просто
Убежит из западни?
Эсхил, V век до н.э
***
Вся семья Латериев смотрела на нас с плохо скрываемым презрением. За натянутыми улыбками легко было увидеть, что наши с Латерией чувства друг к другу не имеют для них никакого значения, а вся сложившаяся ситуация воспринимается исключительно нелепой неудачей.
Отец моей невесты – Публий Латерий – рослый мужчина в теле, насупив брови, пожал мне руку. Холодная, мокрая от пота ладонь сдавила мою с такой силой, что побелели костяшки. К счастью, каждодневная работа с инструментами и множество проведенных операций закалили мои руки, так что за кажущейся стройностью, в действительности я был довольно крепок. Достойное ответное рукопожатие заставило слегка дрогнуть уже лицо моего визави.
Отец Латерии был состоятельным торговцем оливковым маслом, из сословия эквитов – всадников. Находясь ниже сенаторов, всадники, тем не менее, часто занимали в империи ответственные посты и могли гордиться своим статусом, передавая его по наследству.
Впрочем, Публия Латерия не интересовали государственные посты. Его земли в Испании, в далекой солнечной Бетике, приносили щедрые урожаи, приходившие в Рим в огромных, шаровидных амфорах. Из таких использованных амфор, которые уже нельзя было вновь наполнить маслом, чтобы оно не оказалось прогорклым, под Римом, вблизи восточного берега Тибра выросла целая гора. Больше столетия там сбрасывались наверное, миллионы амфор, огромными партиями приезжавшие в Вечный город. В этой, громадного размаха торговле, что уступала разве что вину, отец Латерии был довольно небольшим представителем. Но даже и так дары оливы давали ему немалые средства.
Я, впрочем, совсем не покушался на благосостояние Латериев, но кто же верит словам – с римской юридической педантичностью мы заключили брачный контракт. Несмотря на помощь Гнея, моего подкованного в юриспруденции брата, мне все равно ничего не доставалось в случае развода. Впрочем, как не мог я претендовать и на приданое – оно оставалось целиком во власти и собственности моей более благородной невесты.
Зато, что казалось мне куда более важным, все свадебные расходы любезно взял на себя Публий – после похорон отца наш бюджет совсем прохудился. Ударить же в грязь лицом, сыграв неподобающую свадьбу, после покупки дома на Эсквилине казалось и непоследовательным, и недостойным римлянина. Но денег не было…
Дела с торговлей тканями у Луция, бесспорно шли в гору. Однако, то ли гора эта была слишком крута, то ли поход удручающе медленным – средств все время не хватало, а мелкие поступления от моей медицинской практики и юридических изысканий Гнея не делали погоды, быстро растворяясь в бездонных сметах на ремонт и обстановку нового жилища.
Уладив все скучные денежные обстоятельства и преодолев последствия скандала, я смог, наконец, выключить голову и отдать сердце бурному потоку романтики. Жизнь сводила меня с любимой девушкой, и вот уже, совсем скоро, нам больше не придется прятаться в тени, улучая момент за моментом, чтобы заключить друг друга в объятия и отдаться порывам страсти.
Моя Латерия стояла тут же. С притворной робостью она поглядывала на меня и родных из-под опущенных ресниц, благочестиво улыбаясь. Такая юная, свежая, она пахла густым цветочным ароматом. Волосы блестели и струились по ее плечам. Расчесанные накануне свадьбы наконечником копья — символом Юноны, покровительницы брака, они обдавали меня волной аромата всякий раз, когда невеста поворачивалась.
Поверх нижней белой туники, спускавшейся моей невесте почти до самых щиколоток, праздничные одежды Латерии были оранжево-алыми. Утонченные, из самых дорогих материалов, которые смог достать мой старший брат, непостижимым образом они в одно и то же время подчеркивали стройность силуэта и скрывали слегка наметившийся животик моей любимой.
