— Погоди-ка, — сказал я, только теперь понимая, к чему она клонит. — Так ты думаешь, что я приехал сюда из-за тебя? Думаешь, я подстроил нашу встречу?
— А ты не подстраивал?
— А ты бы этого хотела?
Она повернулась в полупрофиль, глядя на меня левым глазом — теплым с грустинкой, — словно изучала карту. Красно-желтые отблески костра играли тенями, одухотворяя ее черты надеждой и верой, — огонь проделывает это с каждым человеческим лицом, ибо все мы дети огня.
Я отвел взгляд.
— Я понятия не имел, что ты здесь, — сказал я. — Меня сюда Абдулла притащил.
Она тихо засмеялась. Что было в этом смехе: разочарование или облегчение? Я не смог понять.
— А как насчет тебя? — спросил я, подбрасывая в огонь еще несколько веточек. — Ты не могла настолько увлечься религией. Скажи мне, что это не так.
— Я привезла Идрису гашиш, — сказала она. — Он любит кашмирский.
Теперь уже смеялся я.
— И как долго продолжаются эти поставки?
— Около года.
Карла задумчиво смотрела на дальний лес, над которым занималась заря.
— Какой он, этот Идрис?
Она вновь повернулась ко мне:
— Он... настоящий. Скоро ты сам в этом убедишься.
— А как с ним познакомилась ты?
— В первый раз я сюда прибыла не для знакомства с ним. Я приезжала повидаться с Халедом и от него узнала, что здесь живет Идрис.
— Халед? Какой Халед?
— Твой Халед, — сказала она тихо. — Наш Халед.
— Так он жив?!
— Как ты и я.
— Невероятно! И он сейчас здесь?!
— Я многое отдала бы за то, чтобы Халед сейчас был здесь. Нет, он живет в ашраме[58] тут неподалеку, в долине.
Суровый и бескомпромиссный палестинец был членом совета мафии при Кадербхае. Он вместе с нами участвовал в афганской экспедиции, во время которой был вынужден убить своего близкого друга, подвергавшего опасности всех нас, после чего ушел один и без оружия в снежную мглу.
Я был с ним очень дружен, однако ничего не знал о возвращении Халеда в Бомбей, как не знал и о наличии ашрама практически в черте города.
— В этих краях есть ашрам?
— Да, — вздохнула она и как будто поскучнела.
— И какого типа ашрам?
— Очень даже прибыльного типа, — сказала она. — Кухня там великолепная, надо отдать им должное. Медитация, йога, массаж, ароматерапия, духовные песнопения по нескольку раз в день. Словом, живут припеваючи, не ведая уныния.
— И это здесь рядом, у подножия горы?
— В самом начале долины у западного склона. — Она сморщилась, пытаясь подавить зевок. — Абдулла часто его навещает. Разве он тебе не говорил?
Во мне шевельнулось неприятное чувство. Безусловно, я был рад узнать, что Халед жив и здоров, но доверие друга, которым я так дорожил, вдруг оказалось под вопросом — и сердце мое сжалось.
— Это не похоже на правду.
— Правда бывает двух видов, — усмехнулась Карла. — Та, которая похожа на себя, и та, которая есть на самом деле.
— Не начинай снова!
— Извини, — сказала она. — Запрещенный прием. Не смогла удержаться.
Внезапно я разозлился. Возможно, это было вызвано обидой — ощущением, что меня предали. А может, это был давно назревавший крик души, который наконец-то пробил защитную пелену, создаваемую ее «добрым» глазом.
— Ты любишь Ранджита? — выпалил я.
Она повернула голову и посмотрела на меня в упор обоими глазами, теплым и холодным.
— Было время, когда я им
— Ну а мною ты не восхищаешься, так?
— Почему ты об этом спрашиваешь?
— А ты боишься сказать мне, что думаешь?
— Конечно нет, — спокойно произнесла она. — Просто ты и сам давно должен знать, что я о тебе думаю.
— Не понимаю эти намеки. Ты можешь прямо ответить на мой вопрос?
— Сначала ты ответь на мой. Почему ты спросил о Ранджите? Из ревности к нему или разочарования в себе?
— У разочарования есть такое свойство: оно тебя никогда не подводит. Но сейчас не тот случай. Я хочу знать, что ты думаешь, потому что это для меня важно.
— Хорошо, раз уж ты спросил. Нет, я тобой не восхищаюсь. Уж точно не сейчас.
Мы немного помолчали.
— Ты понимаешь, о чем я, — сказала она наконец.
— Честно говоря, нет.
Я нахмурился, а она коротко хохотнула — как смеются вдруг промелькнувшей в голове шутке.
— Да ты взгляни на себя в зеркало, — сказала она. — Что с тобой приключилось? В очередной раз больно уронил свою гордость?
— По счастью, не с очень большой высоты.
Она вновь хохотнула, но тут же посерьезнела:
— Ты хотя бы можешь дать этому объяснение? Почему ты так часто дерешься? Почему насилие всегда идет за тобой по пятам?
Увы, у меня не было объяснения. Чем я мог объяснить свое похищение бандой «скорпионов» с последующими пытками в пакгаузе? Я и сам не понимал, почему все это случается именно со мной; я не понимал даже Конкэннона.
— С какой стати я должен давать объяснение?
— Но ты можешь его дать? — повторила она вопрос.
— А ты можешь объяснить то, что сотворила с нами тогда, два года назад?
Она раздраженно повела плечами.
— Не увиливай, Карла.
