Я упорно работал над текстом, но вымышленные персонажи неумолимо превращались в образы реальных людей, моих знакомых — в Карлу, в Конкэннона, в Диву. Лица расплывались перед глазами, веки смежились, каждая строчка давалась огромным усилием воли. Я плыл в океане лиц — воображаемых и настоящих. Блокнот выпал из рук на пол, страницы шелестели от дуновения потолочного вентилятора, строки рассказа о счастливых, добрых людях перемешивались с записями Дидье о преступных операциях. Мое повествование слилось с наблюдениями Дидье. Я уснул, а легкий ветерок продолжал описывать преступления словами любви, а любовь — в терминах преступлений.
Идрис утверждал, что Вселенная постоянно нас подбадривает, подпитывает энергией. Не знаю, со мной этого не происходило даже во сне. Идрис говорил о вещах духовных, но для меня единственным духовным объектом оставалась природа. Связи с полем тенденций я так и не установил и здесь, на краю света, не принадлежал никому, кроме Карлы.
Я изучал всевозможные системы верований, учил молитвы на неведомых языках и молился с верующими при любой возможности, но все это связывало меня не с религиозной доктриной, а с самими людьми, с чистотой их веры. Часто у нас с ними оказывалось много общего — все, в сущности, кроме их бога.
Идрис говорил о божественном на языке науки, а о науке — на языке веры. Странно, но в этом я находил своеобразный смысл, в то время как от лекций Кадербхая о космологии у меня возникали только правильные, складные вопросы. Идрис, как любой хороший учитель, звал за собой в путь, и мне хотелось следовать за ним и постигать науку, однако открывающиеся передо мной духовные тропы всегда вели в лес, где все разговоры смолкали, позволяя птицам найти деревья, океаны, реки и пустыни. Каждый чудесный пробуждающийся день, каждая прожитая и записанная ночь несли в себе крохотную, незаполнимую пустоту извечных вопросов.
Я принял душ, выпил кофе, убрал номер и спустился к мотоциклу, припаркованному в переулке у гостиницы. За завтраком мне предстояло встретиться с Абдуллой. Я ждал и боялся этой встречи, опасаясь, что в его глазах не дрожит больше дружелюбный огонек. По дороге я размышлял о Диве Девнани, богатой наследнице, прячущейся в трущобах, и о ее отце, жизнь которого истекала струйкой в песочных часах. Я решил купить для Дивы керальской марихуаны и бутылку кокосового рома.
Свой байк я оставил рядом с мотоциклом Абдуллы, через дорогу от ресторана «Сораб», и медленно, с опаской, встретился взглядом с приятелем. Глаза Абдуллы оставались такими же честными, как и прежде. Он обнял меня, и мы оба втиснулись на узкую скамью за стол — так, чтобы видеть входную дверь.
— О тебе все только и говорят, — сказал Абдулла, поглощая масала-доса[75] и клецки с манговым соусом. — Да Силва утверждает, что ты до конца месяца не доживешь. Предлагает биться об заклад.
— И что, есть желающие?
— Нет, конечно. Я его бамбуковым прутом отхлестал, он и заткнулся.
— Отлично.
— Самое главное сейчас — слово Санджая. А Санджай тебе смерти не желает.
— Как кот не желает смерти мыши?
— Не как кот, а как тигр, — ответил Абдулла. — Санджай считает котами «скорпионов», мол, они тебя ненавидят больше, чем да Силва.
— Значит, Санджаю выгодно, что я отвлекаю огонь на себя?
— Да. Он уверен, что без него ты все равно долго не протянешь, но от тебя ему сейчас есть польза.
— Как это?
— Пока ты жив, ты — заноза для врагов Санджая.
— Вот спасибо.
— Не за что. По-моему, ты даже после смерти будешь занозой, такой уж ты уникальный.
— Еще раз спасибо на добром слове.
— Не за что.
— А как он относится к тому, что я свое дело хочу начать?
— Он считает, что ты так долго не проживешь.
— Да, это я уже понял. Но если я каким-то чудом уцелею, скажем до послезавтра, как он к этому отнесется?
— Он мне пообещал, что разрешит тебе начать свое дело, но будет брать с тебя больший процент.
— Ха, а говорят, крестные отцы мафии — люди бессердечные. Значит, фальшивые документы мне можно будет изготавливать?
— Он считает...
— ...что я так долго не проживу, это я уже слышал. А вдруг проживу?
— Санджай запретил впускать тебя в паспортную мастерскую. Фарзад сам к Санджаю пришел, просил разрешения у тебя учиться, а Санджай ему сказал...
— ...что я так долго не проживу, это я понял. И все же разрешил или нет?
— Нет, не разрешил. Велел Фарзаду с тобой не связываться.
— А если я обзаведусь оборудованием и начну подправлять настоящие паспорта?
— Он считает, что...
— Абдулла, мне плевать, что он там считает, — вздохнул я. — Доживу я до весны или нет — мое личное дело. Ты при случае напомни Санджаю, что ему самому однажды может паспорт понадобиться. Если он не возражает, мне бы хотелось этим заняться. У меня неплохо получается, ты же знаешь. Вдобавок это в духе анархистов. Может, он все-таки согласится?
—
Хорошо, что Абдулла назвал меня братом, но я так и не понял, смирился ли он с моим уходом от Санджая или встал на мою сторону, разочаровавшись в боссе.
— Ты теперь займешься делами Дидье? — спросил Абдулла.
