«Карла, что мы с тобой делаем? — думал я. — Что ты делаешь, Карла?»
Я развернул мотоцикл и поехал в «Леопольд», надеясь встретить там Кавиту Сингх и рассказать ей о мадам Жу. Я пытался застать журналистку в редакции газеты, но так ничего и не добился, понял только, что она меня почему-то избегает. Сначала я решил положиться на судьбу, но предупреждение мадам Жу не давало мне покоя. Пришлось навести справки. Выяснилось, что Кавита ежедневно, с трех до четырех, сидит с Дидье в «Леопольде».
К великому огорчению официантов «Леопольда», Дидье стал редким гостем в заведении. Свое недовольство они выказывали, обслуживая Дидье с церемонной учтивостью, что страшно его раздражало. Напрасно он осыпал их отборными ругательствами, пытаясь пробить стену преувеличенно вежливого обращения: чинные «благодарю вас» и «прошу вас» острыми шипами вонзались ему в сердце.
Он сидел за своим обычным столиком и беседовал с Кавитой Сингх.
— Лин, у тебя есть излюбленное преступление? — спросил Дидье.
— Ты опять за свое? — вздохнул я и наклонился поцеловать Кавиту в щеку, но она поднесла к губам бокал, и мне пришлось приветственно махнуть рукой.
Я уселся рядом с Дидье, и мы обменялись рукопожатием.
— Да, опять, — сказала Кавита, одним глотком осушив полбокала.
— Мое излюбленное преступление — бунт, я же говорил.
— А у нас теперь второй тур, — загадочно улыбаясь, сообщил Дидье. — Мы с Кавитой придумали новую игру. Назови второе излюбленное преступление, а потом мы проверим, насколько верны наши предположения о тебе.
— Вы делаете предположения о друзьях?
— А что, у тебя обо мне нет никаких предположений? — с улыбкой поинтересовалась Кавита.
— Честно говоря, у меня их нет и не было. И какие же у вас предположения обо мне?
— Ну, это не по правилам, — усмехнулся Дидье. — Сначала назови свое второе излюбленное преступление, а мы посмотрим, справедливы наши предположения или нет.
— Что ж, мое второе излюбленное преступление — сопротивление аресту, — ответил я. — А твое, Кавита?
— Ересь.
— В Индии ересь — не преступление, — возразил я и вопросительно взглянул на Дидье. — Или правила вашей игры это позволяют?
— Да, позволяют. Допускается любой ответ на заданный вопрос.
— А твое, Дидье? Помнится, первым излюбленным преступлением ты называл лжесвидетельство.
— Верно, — радостно подтвердил он. — Значит, ты вступаешь в нашу игру?
— Нет, спасибо, я обойдусь, но мне интересен твой выбор второго.
— Супружеская измена.
— Почему?
— Во-первых, потому, что в нем замешаны любовь и секс, — ответил Дидье. — А во-вторых, это единственное преступление, которое понятно любому взрослому человеку. Вдобавок это одно из немногих преступлений, которых геям совершить не дано, — нам же не позволяют вступать в брак.
— Супружеская измена — грех, а не преступление.
— С чего это ты о грехе заговорил, Лин? — презрительно спросила Кавита. — Неужто в религию ударился?
— Нет, я употребил это слово не в религиозном, а в общечеловеческом смысле.
— Нам ведомы только свои грехи, а не чужие, — заявила Кавита, вызывающе вздернув подбородок.
— Отлично сформулировано! — воскликнул Дидье. — Официант! Повторите заказ!
— Знаешь, я не из тех, кто считает, будто взаимопонимание невозможно. Общепринятые определения позволяют говорить о грехе в нерелигиозном смысле.
— В таком случае объясни, что такое грех, — потребовала Кавита.
— Грех — это то, что ранит любовь.
— Ах, Лин, прекрасно! — восторженно вскричал Дидье. — Кавита, дай ему достойный ответ, не стесняйся.
Кавита поудобнее устроилась на стуле, поправила черную юбку. Черная блузка без рукавов была расстегнута у ворота, черная растрепанная челка спускалась на лоб, выгодно подчеркивая тонкие черты тридцатилетней журналистки. На Кавите не было ни грамма косметики, но ее лицо украсило бы рекламный плакат любого товара.
— А если само твое существование — грех? — спросила она. — Если каждый твой вдох ранит любовь?
— Милосердие любви заключается в том, что она отпускает любые грехи, — сказал я.
— Ты Карлу цитируешь? Очень кстати, — фыркнула Кавита.
Я не понял, что ее рассердило.
— Цитирую, а что?
— Да так, — с горечью пробормотала она.
Я не сразу осознал, что означает ее напряженный, озлобленный тон. В «Леопольд» я пришел для того, чтобы предупредить Кавиту о мадам Жу. Дожидаясь паузы в разговоре, чтобы сообщить Кавите неприятное известие, я не придавал новой игре Дидье никакого значения — а зря, потому что следующая реплика застала меня врасплох.
— Грехи, любовь... — возмущенно повторила Кавита. — Да как ты можешь произносить эти слова, не боясь кары небесной!
— Ты о чем? — удивился я.
— Ты спал с Лизой, а сам все время думал о Карле!
— С чего ты взяла?!
— А у Навина второе излюбленное преступление — сокрытие беглецов, — поспешно вмешался Дидье, стараясь предотвратить размолвку. — И знаешь, что мы по этому поводу думаем?
— Заткнись, — оборвала его Кавита.
— Если тебе есть что сказать, говори, не стесняйся, — предложил я ей.
— Мне на тебя наплевать, — сказала она, опустив бокал на стол.
— И все же что тебя удерживает?
