Слушая счастливые, мечтательные разглагольствования Фарзада о машине, на покупку которой он копил деньги, и о девчонке, которую он хотел пригласить на свидание, я ощущал поясницей давление двух ножей, которые всегда носил сзади под рубашкой. Дома я хранил в потайном ящике шкафа два пистолета с парой сотен патронов к ним. Если Фарзад не имел оружия или решимости пустить его в ход, он явно сунулся не в свое дело. Если он не умел драться и держать удар, ему здесь было не место.
— Ты работаешь на мафию Санджая, — сказал я. — Помни об этом и не заглядывай слишком далеко вперед.
— Всего два года, — сказал Фарзад, складывая руки горстью, как будто держал в них будущее со всеми его надеждами и перспективами. — Два года этой работы, и я накоплю денег на небольшое, но собственное дело. Открою консультацию для людей, желающих получить американскую грин-карту[21], или еще что-нибудь в этом роде. Я так и сделаю, будьте уверены!
— Ты, главное, постарайся быть тихим и незаметным, — посоветовал я, надеясь, что прихотливая судьба и перипетии мафиозного бизнеса действительно подарят ему пару лет, на которые он рассчитывал.
— Да, разумеется, я всегда...
Телефон, зазвонивший на моем столе, не дал ему договорить.
— Вы не собираетесь ответить? — спросил Фарзад после нескольких звонков.
— Я не люблю телефоны.
Аппарат продолжал надрываться.
— Но тогда зачем он вам?
— А он и не мой. Это телефон офиса. Если звонок тебя раздражает, ответь сам.
Он снял трубку.
— Доброе утро, говорит Фарзад, — сказал он и тотчас отодвинул трубку подальше от уха.
Из динамика донеслись хлюпающе-чавкающие звуки, словно на том конце линии кто-то шагал по глубокой грязи или здоровенный пес с жадностью пожирал что-то смачное. Фарзад с ужасом уставился на телефон.
— Это меня, — сказал я, вынимая трубку из ослабевшей руки своего нового помощника. —
— Линбаба?
Его голос легко мог бы пробиться сквозь стены и перекрытия.
— Да.
—
— А где твое «Как поживаешь, Линбаба»?
— Приезжай! — повторил Назир.
Теперь в голосе были шуршание и скрежет, как если бы кто-то тащил волоком тяжелое тело по усыпанной гравием дорожке. Мне доставляло удовольствие его слушать.
— О’кей. Сохрани свой грозный взгляд до моего приезда. Я уже в пути.
Я положил трубку и, прихватив бумажник и ключи от мотоцикла, направился к выходу.
— Потом еще побеседуем, — сказал я Фарзаду. — Похоже на то, что мы с тобой сработаемся. Проследи за конторой в мое отсутствие,
Последнее слово, произнесенное как «ти-ик», вызвало широкую улыбку на молодом, невинно-чистом лице.
—
За дверью офиса я тут же забыл о молодом дипломированном изготовителе фальшивок и вскоре уже вовсю гнал по Марин-драйв, ни разу не снизив скорость вплоть до поворота у эстакады метро.
Неподалеку от Огненного храма парсов движение наглухо застопорилось; и внезапно я увидел впереди моего друга Абдуллу — он и еще два знакомых мне мотоциклиста проскочили перекресток и свернули в узкие улицы торговой зоны.
Уловив момент, когда в потоке транспорта возник небольшой разрыв, и убедившись, что дежурный коп занят получением очередной взятки, я рванул на красный и пустился в погоню за Абдуллой.
Как член группировки Санджая, я поклялся не жалеть своей жизни, защищая моих «братьев по оружию». Но Абдулла значил для меня гораздо больше. Этот рослый длинноволосый иранец был моим первым и ближайшим другом в местной мафии, и моя преданность ему выходила далеко за рамки стандартного обета.
Бомбейские гангстеры не сомневались в наличии особой, глубинной связи между верой и смертью. Каждый из людей Санджая полагал, что его душа находится во власти некоего персонального бога, и никогда не забывал возносить молитвы непосредственно перед убийством и сразу же после него. Абдулла, как и другие, был глубоко верующим человеком, что не мешало ему убивать без колебаний и пощады.
Что до меня, то я всегда искал чего-то большего, нежели молитвы, обеты и обряды почитания, описанные в священных книгах. Я вечно сомневался и пытался разобраться в себе самом, тогда как Абдулле подобное было неведомо: он был уверен в собственной правоте и непобедимости, как самый могучий из орлов, парящих в небе над его головой.
Мы с ним были очень разными людьми, по-разному относились к любви и по-разному реагировали на угрозу. Но дружба — это тоже своего рода вера, особенно для тех из нас, кто не очень верит во что-то еще. Простая правда заключалась в том, что при одном лишь виде Абдуллы мне становилось легко и хорошо на душе.
Я следовал за ним по пятам, лавируя в транспортном потоке и выжидая подходящий случай, чтобы с ним поравняться. Меня всегда восхищали его свободная посадка и непринужденная манера вождения. Бывают «наездники от Бога», которые как бы составляют единое целое с лошадью; примерно то же самое можно сказать и о «мотоциклистах от Бога».
