В лифте Карла прислонилась ко мне, спрятав лицо у меня на груди, и заплакала. В этот момент лифт остановился между этажами.
Карла перестала плакать, вытерла глаза и улыбнулась.
— Хэлло, Ранджит, — сказала она. — Выходи, устроим драку с призраком.
Лифт заработал и стал спускаться.
— Гуд-бай, Ранджит, — сказал я.
Около нашего байка я взял ее за руку.
— Куда сейчас? — спросил я.
— Если можно, я хотела бы опознать его, пока он там... если он еще там. Не хочу делать это в морге.
Я включил повышенную передачу и повез ее в Бандру. Рэнделл ехал за нами. Мы остановились у полицейского кордона напротив бара, где серебряная пуля настигла Ранджита.
Тело известного магната все еще находилось в помещении ночного клуба. Нам сказали, что полиция не увозит его, ожидая некоего крупного телерепортера. Мы с Карлой и Рэнделлом стояли в толпе и наблюдали за местными фотографами, подтаскивавшими кабели с лампами дугового света ко входу в клуб.
Мне все это не нравилось. Я не хотел смотреть на то, как труп Ранджита выкатывают из дверей на тележке. И к тому же вокруг было слишком много копов.
Я посмотрел на Карлу. Она окидывала взглядом большие фургоны телевизионщиков, дуговые лампы и цепочку копов.
— Ты уверена, что хочешь сделать это?
— Я должна, — ответила она. — Это мой последний долг перед его семьей. Своего рода искупление вины за то, что я помогала ему в игре, затеянной против них.
Она рванула через кордон. Замигали вспышки фотокамер. Я отставал от нее на полшага, рядом со мной шел Рэнделл.
— Отойдите, — говорил Рэнделл спокойно на маратхи копам и журналистам, прокладывая нам путь. — Пожалуйста, отнеситесь с уважением. Проявите сочувствие.
Карлу пропустили в клуб, но нас с Рэнделлом задержали у дверей. Десять долгих минут мы ждали, пока она не выйдет. Она вышла, держа голову высоко и глядя прямо перед собой, но опиралась на руку офицера полиции.
— Да, это ужасно, мадам, — говорил офицер. — Расследование, конечно, только началось, но похоже, что вашего мужа застрелил молодой человек, который...
— Я не могу сейчас говорить об этом, — сказала Карла.
— Конечно, мадам, — тут же согласился офицер и повернулся, чтобы уйти.
— Простите меня за резкость, — сказала Карла, остановив его. — Я просто хотела, чтобы вы засвидетельствовали: я опознала тело Ранджита. Нужно поставить в известность его семью, и теперь, после моего опознания, вы можете выполнить эту неприятную задачу, не так ли?
— Да, мадам.
— Значит, вы удостоверяете мое опознание и сообщите семье Ранджита?
— Удостоверяю, мадам, и выполню эту задачу, — ответил офицер, отдав ей честь.
— Благодарю вас, сэр, — сказала Карла, пожимая ему руку. — У вас, конечно, будут вопросы ко мне. Я тут же явлюсь к вам, как только вы меня вызовете.
— Да, мадам. Возьмите мою карточку. И разрешите мне выразить вам сочувствие по поводу вашей утраты.
— Благодарю вас еще раз.
Когда мы прошли сквозь цепь копов и направились к моему мотоциклу, несколько репортеров пытались сфотографировать Карлу. Рэнделл помешал им сделать это и остановил их возмущенные крики о свободе прессы, заплатив им.
Мы опять направились к югу. Карла, прижавшись щекой к моей спине, плакала. Когда мы остановились на одном из перекрестков в ожидании зеленого света, Рэнделл выскочил из машины, передал Карле бумажный платок из красной керамической шкатулки и сел на свое место прежде, чем светофор переключился. Это, казалось бы, незначительное проявление внимания, видимо, помогло Карле. Она успокоилась и больше никогда не плакала по Ранджиту.
Я отвез ее в «Амритсар», в ее бедуинский шатер. Она позволила мне раздеть ее и уложить в постель — одно из самых больших наслаждений для влюбленного. Она проспала восход солнца, весь белый день и весь фиолетовый вечер и проснулась после того, как взошла луна.
Она потянулась, увидела меня и стала озираться:
— Я надолго отключилась?
— На сутки. Сейчас почти полночь. Завтра ты пропустила.
Она резко села на постели и встряхнула волосами, придав идеальную форму своей прическе.
— Ты говоришь, полночь?
— Ага.
— И ты наблюдал за мной, пока я спала?
— Мне некогда было. Я сочинил очень красноречивое заявление в полицию, подписал его за тебя и отвез копам. Им оно понравилось. Так что тебе не нужно ездить к ним.
— Вот это да.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, — сказала она, вылезая из постели. — Писать хочу.
Она приняла душ и вышла в белом шелковом халате. Я думал, что надо бы дать ей выговориться — о смерти Ранджита и о том, что она чувствовала рядом с мертвым Ранджитом. В это время в дверь постучали.
— Это условный стук Навина, — сказала Карла. — Хочешь, чтобы он вошел?
— Он стучится к тебе условным стуком?
Я открыл дверь и впустил молодого детектива в шатер.
— В чем дело, малыш? — спросил я.
— Прими мои соболезнования по поводу Ранджита, Карла, — сказал он.
— Кто-нибудь должен был его убить, — ответила она, раскуривая небольшой косяк. — Я рада, что мне не пришлось самой. Ничего страшного, Навин. Я переспала это, и теперь все о’кей.
— Это хорошо, — сказал он. — Я рад, что ты в форме.
