— Наверно, ты прав. Вот, держи.
Я вручил ему сумку с медикаментами, ранее переданную мне Лизой, а также — от себя лично — свернутые в тугой рулон и перехваченные резинкой купюры. Этих денег должно было с лихвой хватить на двухмесячное содержание пары молодых фельдшеров, работавших в бесплатной трущобной клинике. Излишек предназначался для покупки новых бинтов и лекарств.
— Есть еще просьбы? — спросил я.
— Ну, вообще-то... — неуверенно начал он.
— Выкладывай.
— Анджали, дочка Дилипа, сдала экзамены.
— Что ж, она способная девочка. И каков результат?
— Самый лучший. Причем лучший не только в ее классе, но и во всем штате Махараштра.
— Это же здорово!
Я знавал Анджали еще двенадцатилетней девчонкой, когда она временами помогала мне в клинике. Уже в том возрасте она выказывала феноменальную память и коммуникабельность: держала в голове имена всех наших пациентов — а это сотни людей — и с каждым из них подружилась. Впоследствии, периодически посещая трущобы, я видел, как она растет и как быстро всему учится.
— Но одного только ума недостаточно для успеха здесь, в Индии, — вздохнул Джонни. — Секретарь в университете требует бакшиш, двадцать тысяч рупий.
Он произнес это просто, без раздражения. Таковы были обстоятельства жизни, точно так же как снижающиеся уловы местных рыбаков или постоянно растущее число машин и мотоциклов на когда-то спокойных улицах.
— Сколько у вас есть?
— Пятнадцать тысяч, — сказал он. — Мы собирали деньги всем миром, от разных каст и религий. Лично я дал пять тысяч.
Это был существенный вклад. Я знал, что Джонни не получит эти деньги обратно раньше чем через три года.
Я вытащил из кармана рулон долларов. В ту пору бешеного спроса на валюту я всегда имел при себе наличные как минимум пяти стран: немецкие марки, швейцарские франки, фунты стерлингов, доллары и риалы. На сей раз в рулоне было триста пятьдесят баксов. По курсу черного рынка их как раз хватало, чтобы покрыть недостачу в «университетской взятке» для Анджали.
— Лин, а ты не думаешь... — начал Джонни, рассеянно похлопывая купюрами по своей ладони.
— Нет.
— Я знаю твои правила, Линбаба, но это нехорошо: давать деньги, не сообщая об этом людям. Они должны знать, кто им помогает. Я, конечно, понимаю, что анонимный дар, без похвалы и благодарности, вдесятеро ценнее в глазах Бога. Однако Бог — да простит Он меня за мое ничтожное мнение — не всегда спешит отблагодарить человека за доброе дело.
Джонни Сигар был примерно одного роста и веса со мной, и в его манере держаться присутствовал некий вызов, что характерно для человека, частенько и основательно ставящего на место глупцов. С вытянутым, всегда серьезным лицом и седой щетиной на подбородке, он выглядел несколько старше своих тридцати пяти лет. Песочного цвета глаза глядели на мир вдумчиво и настороженно.
Он был заядлым читателем, особенно налегая на труды по нравственному совершенствованию. Каждую неделю он поглощал как минимум одну такую книгу, которую затем безуспешно навязывал друзьям и соседям.
Я им искренне восхищался. Джонни был одним из тех людей — из тех друзей, — сам факт знакомства с которыми возвышает тебя в собственных глазах. Странно и нелепо, но что-то мешало мне прямо сказать ему об этом. Я не раз хотел это сделать. Бывало, уже начинал, но так и не смог произнести нужные слова.
Мое сердце изгоя в то время было полно сомнений, неуверенности и скептицизма. Я всей душой привязался к Кадербхаю, но тот использовал меня как пешку в своей игре. Я отдал свое сердце Карле, единственной женщине, которую по-настоящему любил, но та воспользовалась этой любовью, чтобы втянуть меня в орбиту влияния того же Кадербхая, которого она, как и я, называла отцом. Я провел два года на улицах этого города и видел, как он превращается в цирк под открытым небом, где богачи порой унижаются перед нищими, а преступление подлаживается под наказание. Душой я был старше, чем следовало, и слишком отдалился от людей, меня любивших. Лишь очень немногих я подпустил к себе близко, но и с ними никогда не мог быть столь же открытым, какими они бывали со мной. Я не привязывался к ним так сильно, как они ко мне, потому что знал: рано или поздно мне придется их покинуть.
— Не будем об этом, Джонни, — сказал я негромко.
Он снова вздохнул, спрятал деньги в карман и вместе со мной вышел наружу.
— А почему еврейские люди кладут пенициллин в свой куриный бульон? — спросил он, разглядывая тучи.
— Это была шутка, Джонни.
— Я к тому, что эти еврейские люди чертовски умны,
— Джонни, — прервал я его, — я тебя люблю.
— И я тебя люблю, дружище, — сказал он, ухмыляясь. И обнял меня так крепко, что заныли свежие раны на плечах и руках.
