— Я слышал, терапия отвращения очень помогает, — сказал Навин, в упор глядя на Конкэннона.
Тот обвел взглядом всех нас, громко рассмеялся, а потом завладел двумя стульями от соседнего столика, не спросив позволения у тамошней компании, и толчком усадил на один из них Винсона. Второй стул он развернул задом наперед и оседлал его, положив массивные руки на спинку.
— Что будем пить? — спросил он.
Только сейчас я заметил, что Дидье не заказал выпивку, хотя это было в его правилах, когда кто-нибудь подсаживался к нему в «Леопольде». Вместо этого он пристально смотрел на Конкэннона. В последний раз, когда я видел у Дидье такой взгляд, в его руке вместо стакана был пистолет — и через полминуты он спустил курок.
Я поднял руку, подзывая официанта. Когда напитки были заказаны, я попытался отвлечь Дидье, переключив внимание на Винсона:
— Зато ты прямо-таки сияешь, Винсон.
— Я чертовски счастлив, — заявил американец. — Мы только что сорвали куш. Как с куста. Мне типа крупно подфартило. То есть
Принесли выпивку, Винсон расплатился, и мы подняли стаканы.
— За удачные сделки! — сказал Винсон.
— И за тюфяков, которых так приятно надувать, — подхватил Конкэннон.
Зазвенели стаканы, но Конкэннон и тут не преминул опошлить тост.
— По десять тысяч баксов на рыло! — объявил он, вмиг осушив свой стакан и стукнув им по столу. — Охренительное чувство! Это как кончить в рот богатенькой сучке!
— Эй, Конкэннон! — сказал я. — Попридержал бы язык.
— Это уже лишнее, — добавил Винсон.
— Что? — спросил Конкэннон, удивленно разводя руками. — Что не так?
Он повернулся к Кавите, одновременно наклоняя свой стул в ее сторону.
— Ну же, дорогуша, — сказал он, расплываясь в улыбке, как будто приглашал ее на танец. — Только не ври, что не имеешь опыта по этой части. С твоим-то личиком и такой фигурой!
— Может, поговоришь об этом
— Или ты у нас долбаная лесбиянка? — продолжил Конкэннон и загоготал, раскачиваясь так сильно, что стул под ним едва не опрокинулся.
Навин начал вставать, но Кавита прервала это движение, положив ладонь ему на грудь.
— Ради бога, Конкэннон! — быстро заговорил Винсон, удивленный и сконфуженный. — Да что на тебя нашло? Ты привел мне жирного клиента, мы по-легкому срубили бабла, и теперь самое время типа веселиться и праздновать. Кончай уже цепляться к людям и оскорблять всех подряд!
— Ничего страшного, — сказала Кавита, невозмутимо глядя на Конкэннона. — Я верю в свободу слова. Если ты до меня дотронешься, я отрежу тебе руку. Но пока ты просто сидишь тут и несешь идиотскую чушь, продолжай в том же духе, меня оно не волнует.
— Ага, так ты и впрямь лизальщица мокрощелок, — ухмыльнулся Конкэннон.
— Собственно говоря... — начала Кавита.
— Собственно говоря, — перехватил инициативу Дидье, — это не твое собачье дело.
Ухмылка Конкэннона окаменела. Глаза мерцали, как отблески солнца на раздутом капюшоне кобры. Он повернулся к Дидье с недвусмысленно угрожающим видом. Стало ясно, что его грубость по отношению к Кавите имела целью спровоцировать Дидье.
И это сработало. В глазах Дидье пылало пламя цвета индиго.
— Ты бы лучше попудрил носик и переоделся в платье, милашка! — прорычал Конкэннон. — Всех вас, поганых гомиков, надо заставить носить платья, чтобы нормальные люди сразу вас видели. Если тебя имеют, как женщину, ты обязан носить женскую одежду.
— О чести тут говорить не приходится, — произнес Дидье, не повышая голоса, — но хотя бы смелости тебе, надеюсь, хватит, чтобы обсудить эту тему с глазу на глаз. Снаружи.
— Долбаный извращенец! — прошипел Конкэннон, почти не разжимая губ.
Мы вскочили одновременно. Навин протянул руку, намереваясь взять Конкэннона за грудки. Мы с Винсоном вклинились между ними, и с разных концов бара к нам поспешили официанты.
В те годы официанты «Леопольда» проходили особый тест перед приемом на работу: каждый из них, надев боксерские перчатки, должен был в закутке позади бара выстоять как минимум две минуты против очень большого и очень крутого метрдотеля-сикха — и только выстояв, он получал это место.
И вот теперь с десяток этих официантов, по указке большого и крутого сикха, ринулись к нашему столу.
Конкэннон быстро огляделся, оценивая ситуацию. Его рот расплылся шире, демонстрируя оскал неровных желтоватых зубов. Официанты смотрели на него выжидающе.
Несколько секунд Конкэннон слушал свой внутренний голос, призывавший его вступить в бой и погибнуть. Для иных людей такой голос — сладчайший из всех ими слышимых. Но затем инстинкт самосохранения взял верх над природной злобностью, и он попятился, норовя выбраться из кольца официантов.
— Знаете что? — сказал он, отступая. — В гробу я вас видал! Всех вас видал в гробу!
— Да что такое на него нашло? — пробормотал Винсон после того, как Конкэннон покинул бар, попутно толкая и ругая всех встречных.
