— Будда тоже был всего лишь бродягой, носившим все свое имущество с собой. Иисус был бродягой, Он провел годы в странствиях. Мы все бродяги, Салех. Мы приходим в этот мир с пустыми руками, потом несем по жизни какие-то вещи, но уходим все так же ни с чем. И когда ты отнимаешь радость у такого бродяги, ты отнимаешь ее у меня.
— Но я... я просто деловой человек, — промямлил он.
— Сколько ты им заплатил, Салех?
— Этого я не могу вам сказать, — пошел в отказ он, скорчив хитрую рожу. — Но могу сказать, что дал им не больше двадцати процентов. Готов отдать за двадцать пять, если возьмете.
Абдулла вновь цапнул его за руку. Я знал его хватку. Сначала это очень больно, потом станет намного хуже.
— Ты отказываешься сказать нам правду? — спросил его Абдулла и повернулся ко мне. — И с такими подлыми людишками ты имеешь дело, брат мой Лин? Я вырву и подарю тебе его лживый язык.
— Мой язык?! — пискнул Салех.
— Помнится, мне рассказывали, — молвил Дидье, — что одна воистину мерзкая женщина по имени мадам Жу использовала человеческий язык в качестве пуховки для пудры.
Абдулла позволил Салеху выдернуть руку, и тот кинулся прочь, забыв на столе фотоаппарат. Возникла пауза, во время которой мы, поочередно хмыкая, обдумывали этот инцидент.
— Пожалуйста, Абдулла, — сказал я, — не отрезай ему язык.
— А что ты предлагаешь ему отрезать?
— Ничего. Наплюй на него и забудь.
— Я считаю так, — сказал Дидье, — если ты не можешь сказать о ком-то ничего хорошего, совсем ничего, тогда ограбь его, а потом пристрели, и все дела.
— Мудрые слова, — рассудил Абдулла.
— Неужто? — усомнился я.
— Это же очевидно, Лин, — сказал Дидье.
Абдулла кивнул в знак согласия.
— Только потому, что у тебя не нашлось для него хороших слов?
— Разумеется. Я вот о чем: если ты не можешь вспомнить ни единой приятной вещи, хотя бы пустячной, связанной с каким-либо человеком, этот человек наверняка полнейшая скотина. А все мы, имея немалый жизненный опыт, прекрасно знаем, что полнейшая скотина при первой возможности непременно причинит тебе вред, или горе, или то и другое вместе. Это просто разумная предосторожность — надо грабить и убивать плохих людей, пока они не ограбили и не убили тебя. Превентивная самозащита, я так считаю.
— Если бы эти официанты знали тебя так же хорошо, как знаем мы, Дидье, — сказал Абдулла, — они бы относились к тебе с гораздо большим уважением.
— Так и есть, — охотно согласился Дидье. — Это давно известная истина: чем лучше кто-то знает Дидье, тем больше он любит и уважает Дидье.
Я отодвинул бокал и поднялся.
— Эй, ты ведь не уходишь? — забеспокоился Дидье.
— Я пришел сюда только затем, чтобы сделать тебе подарок. Мне нужно ехать домой и переодеться. Сегодня мы ужинаем с Ранджитом и Карлой.
Я расстегнул стальной браслет и снял с руки часы, на секунду ощутив сожаление от утраты вещи, которая мне самому так нравилась. Я протянул часы Дидье. Тот внимательно их осмотрел, прочел надписи на задней крышке, поднес к уху и послушал тиканье механизма.
— Ого, да это же прекрасные часы! — заключил он. — Высший класс! И что, они в самом деле мои?
— Конечно. Примерь их.
Дидье защелкнул на кисти браслет и повертел рукой так и этак, любуясь подарком.
— Они как будто созданы для тебя, — сказал я, собираясь уходить. — Ты тоже идешь, Абдулла?
— Знаешь, брат мой, там за угловым столиком сидит красивая женщина, — сказал он серьезно. — И она смотрит на меня вот уже пятнадцать минут.
— Да, я тоже это заметил.
— Пожалуй, я задержусь тут с Дидье еще на какое-то время.
— Официант! — мгновенно среагировал Дидье. — Еще один гранатовый сок! Без льда!
Прихватив со стола фотоаппарат, я уже было двинулся к выходу, но Дидье вскочил и резво меня догнал.
— Значит, ты сегодня встречаешься с Карлой? — спросил он.
— Есть такие планы.
— Это твоя идея?
— Нет.
— Идея Карлы?
— Нет.
— Но тогда кто затеял эту дьявольскую игру?
— Все устроила Лиза. Я узнал об этом только час назад. Получил от нее записку, когда сидел в баре «Эдвардс». А в чем проблема?
— И ты не можешь отказаться под каким-нибудь предлогом?
— Вряд ли. Не знаю, что там задумала Лиза, но в записке она настаивает на моем присутствии.
— Лин, ты уже почти два года не виделся с Карлой.
— Я знаю.
— Но... в сердечных делах, в делах любви...
— Я знаю.
— ...эти два года всего лишь — как два удара сердца.
— Я...
— Прошу, дай мне закончить мысль! Лин, ты сейчас... в более темной зоне, чем был два года назад. Твоя душа потемнела за то время, что ты живешь в Бомбее. Я никогда тебе этого не говорил, но теперь скажу: мне стыдно, что какая-то часть меня была даже рада этому первое время. Мне было приятно сознавать, что ты скатился до моего уровня, что мы с тобой, так сказать, одного поля ягода.
Он говорил торопливым полушепотом, из-за чего речь его больше напоминала бормотание заученной молитвы или заклинания, чем душевный монолог старого друга.
— О чем ты, Дидье?
