– Казалось бы, я давно привык, что знакомые моей молодости уходят на ту сторону один за другим. И все равно… Жаль. И одновременно не очень. Мальчишкой Иеремия бродил по лезвию бритвы, думая, что может усидеть на двух стульях. Удивительно, что он вообще прожил так долго и добился успеха на своем гнилом поприще. Закономерный конец.
– В той комнате стул был один.
– Надеюсь он был достаточно удобным.
Они помолчали. Джеррен редко предавался пространным размышлениям, но сейчас искренне задумался, насколько порой нелепой бывает жизнь. Постулат величал себя так, думая, что властвует над людьми сродни прописанным в писании строчкам. Но его жизнь оборвалась по щелчку, а эпитафией стало лишь скорбное молчание. Единственным, кому было хоть чуточку не все равно, оказался лишь старый Медведь, стоящий сейчас в ночных сумерках.
Бернал, словно услышав его мысли, пробурчал себе под нос:
– Странные нынче времена.
– О чем вы, генерал?
– Я всегда следовал прописанным постулатам, руководствовался ими и во время войны – в юности, и после – в зрелости. Теперь я уже старик и качусь вперед, будто скрипучая телега по ржавым рельсам, покуда все проносятся мимо на столичных скакунах. Мое видение устарело.
– Это вовсе не так, генерал.
– Так. Посмотри вокруг. Теперь мы не следуем постулатам. Мы преследуем их, чтобы забить на стуле. Те имена, которые ты назвал. Люди, которые внедрили людей в мой полк. Часть из них мне знакома. Я знаю, с кем они сидят за одним столом, делят кубок вина и кусок хлеба. Без церкви в этом деле не обошлось, – в голосе Бернала прорезался металл, – гниение затронуло даже святой институт.
– Мы разберемся со всем этим. Я помогу вам.
– Да, это дело ближайшего будущего. Я не собираюсь смотреть, как с таким трудом выстроенный мир терпит крах из-за того, что кому-то не хватает богатства или власти. Снова… Но что касается прошлого… Как теперь понять, какие деяния вершились во славу Годвина, а что было частью замысла людей, столь успешно сыгравших на чужой вере? Долгие годы я чувствовал праведную силу своих слов и поступков. Теперь я не чувствую ничего.
Джеррен поежился; казалось, Медведь не замечает его, исповедуясь в воздух. Прошло еще несколько минут, и, наконец решившись, он спросил:
– Генерал, как вы думаете, мы нагоним Лиса?
– Придется очень постараться. Теперь я почти уверен, что он движется к Аргенту. У него огромная фора, поэтому стоит как следует поспешить. На рассвете посмотрим спектакль Роше и двинемся в путь.
– Боитесь, что он доберется до столицы?
– Нет, боюсь другого. – Бернал нахмурил брови. – Я знаю Лиса и примерно представляю, какой дорогой он пойдет, чтобы добраться кратчайшим путем.
– Это же хорошо. – Джеррен обернулся на командира. – Мы хотя бы знаем направление.
– Ничего хорошего. Знаю я – могут догадаться и другие.
– Другие? Кто?
– Как минимум, Роше передает все сведения вовне. Мы не знаем, кому конкретно. А еще теперь я понимаю, что именно Лис украл, но все еще не могу познать ценность этого предмета. Но из-за какой-то безделушки из покоев правительницы уже пострадала куча людей. Поэтому не удивлюсь, если в этой гонке участвует кто-то еще. Учитывая последние события, – генерал внезапно понизил голос, – мне начинает казаться, что Сэту лучше вовсе не быть пойманным.
Гвардеец вздрогнул. Медведь впервые назвал беглеца по имени.
– Почему вы так думаете, генерал?
– Потому что останется уповать только на волю изначальных, если первыми его встретим не мы, а кто-то еще.
То был не сон, то было воспоминание. Нужды в отдыхе Себастьян не испытывал уже давно, но иногда, просто из упрямства, проводил часы на стыке грез и реальности. Этот Мир и так забрал у него почти все. Или это он забрал у Мира? Может, поэтому никакого умиротворения и отдыха такие мгновения не дарили. Ведь тяжело получить успокоение, когда наблюдаешь картины прошлого. Давно всеми забытого, горького, утерянного прошлого.
В этом воспоминании Роза была красива. По роковому красива, словно яркая абстрактная вспышка, знаменующая скорый конец. Странно, он отлично помнил ее волосы, яркие, до красноты рыжие. Помнил вплоть до каждого локона, каждой непослушной пряди. А лицо забылось. Он знал, что на самом деле помнит все до мельчайших деталей. Но шел на поводу у своей памяти, которая избирательно показывала ему лишь то, что он заслуживал увидеть. Даже узри он всю красоту Розы, то была бы лишь капля меда в огромном океане кипящего масла, в который превратился Мир в те времена.
Тогдашний он сидел спиной к огромному окну. Крупные руки смиренно покоились на животе. Себастьян прекрасно помнил этот день. Последние мгновения перед тем, как они осознали, что конец близок. Точнее, почему он близок. Из-за кого. Даже спустя столько лет осознание отозвалось бы болью в сердце. Если бы он мог испытывать боль.
– Ты слишком спокоен.
Тогдашний он не шелохнулся, лишь тихо ответил:
– Время есть.
Роза дернулась, воспоминание вновь исказилось, не показав гневный взгляд, брошенный в его сторону. Она повторила:
– Слишком спокоен для человека, который видит, что будет.
