- Второй ключ мама случайно увезла. Она уехала к бабушке в Кунцево… Ну, пусть он придёт! Я ему устрою!
Валька всегда чувствовал себя скверно, если при нём ругали кого-нибудь. Чтобы изменить разговор, он поспешно спросил:
- Кунцево - это где?
- Под Москвой. То есть уже в Москве, район такой. Не слыхал?
Валька покачал головой.
- Я там в школе училась, - успокаиваясь, объяснила Оксана Николаевна. - Мы все тогда считали, что Кунцево - знаменитое место. Из-за Багрицкого. Ты читал его «Смерть пионерки»?
- Нет.
- Да ну? Отличная поэма.
- Не люблю я стихи, - честно сказал Валька.
- Ну и напрасно… А что любишь? Про шпионов?
Можно было промолчать. Но тогда она подумала бы, что Валька в самом деле больше всего любит читать про шпионов.
Он тихо сказал:
- Про корабли. Про море…
- У Багрицкого очень много про море. Замечательные стихи. Он ведь одессит… Но «Смерть пионерки мне больше всего нравится».
Чуть прищурившись и глядя мимо Вальки, она вдруг негромко сказала:
Та-та, та-та, та-та! Тра-та-та! - отдалось в Вальке. Было что- то очень знакомое в этом ударном ритме.
- А ещё? - вырвалось у него.
Валька стоял и молчал. Будто слушал шаги уходящего отряда.
- Вот так. Валька, - сказала Оксана Николаевна. - Ну, а что будем делать?
- Не знаю…
- Ты уж извини. Так получилось… Звала в гости, а получилось вот что. Пойду к соседке. Буду сидеть и жаловаться на современных детей. Она это любит ужасно.
- Тогда и я пойду, - сказал Валька и протянул сумку. - До свиданья.
- До свиданья. Но ты потом заходи… А Серёжке вместо катка будет сегодня мытьё посуды.
«Почти как у Андрюшки», - подумал Валька. И остановился.
- Оксана Николаевна, - нерешительно сказал он, - вот вы на каток… и ваш брат… часто ходите?
- Ходим, - сказала она. - Ну, не очень часто, а когда время есть. По воскресеньям - обязательно.
Валька переминался с ноги на ногу.
- Хочешь с нами? - вдруг спросила она. - В самом деле, давай. С Серёжкой познакомишься…
- Да нет, - сказал Валька. - Я на коньках не привык. Я на лыжах… Есть один мальчик. Один мой… знакомый.
- Твой товарищ?
- Ну… да, товарищ. Только он в первом классе. Ему коньки хотели купить, а потом забоялись одного на каток пускать…
Оксана Николаевна смотрела на него очень внимательно. Валька почувствовал себя так, будто ему велели: «Бегунов, дай дневник! Я напишу, чтобы родители пришли в школу».
Он сказал:
- Ему очень хочется на коньках кататься. Он даже ревел потихоньку.
Всё так же глядя на Вальку, Оксана Николаевна ответила:
- Понятно. Знаешь, нельзя, чтобы человек ревел. Даже потихоньку. Ты меня с ним обязательно познакомь.
- Спасибо, - сказал Валька и почувствовал, что сегодня у него весь день будет хорошее настроение. - Я познакомлю. Спасибо. До свиданья!
Валька вернулся к Бригантине. Надо было идти стричься, но он вернулся к витрине с нарисованным парусником, потому что тот берёг в себе какую-то загадку.
«Надо смотреть внимательней», - сказал себе Валька. Но сосредоточиться не мог. Потому что думал сразу и о парусах, и о малыше Новосёлове, который так и просился в альбом, и об Оксане Николаевне. Здорово получилось: шёл с учительницей, а говорил о таких вещах, о которых обычно говорят с мальчишками. Словно Валька и не ученик её, а просто хороший знакомый. Или младший брат. Как её Серёжка…
Этому Серёжке, конечно, совсем неважно, что его сестра учительница, и он зовет её просто Оксана и швыряет в неё снежки, когда они вместе идут на каток, и дурачится с ней. Так же, как Валька с Ларисой, когда она приезжает на каникулы.
Лариса поёт Вальке хорошие песни о людях, идущих через тайгу, о кострах и звёздах. Песни негромкие и чуть- чуть печальные, но смелые. А Серёжке сестра, наверно, читает стихи. Хорошие стихи. Сразу запоминаются.
- В синьке грозовой… - сказал Валька, пристально глядя на картину, и увидел вдруг, что за парусником, на горизонте, встаёт грозовая синева. На море и на небо легла тревожная тень совсем недалёкого шторма.
Соединение слов и краски сделало удивительную вещь. Вальке показалось, что картина качнулась ему навстречу.
Он увидел, что написана она вовсе даже не плохо.
Просто художник не знал, какие бывают бригантины, и выбрал парусную развалину, старое пиратское корыто. И он здорово изобразил неуклюжесть и скрипучесть этого корыта, шероховатость облупившихся бортов и тяжёлую силу вздувшейся парусины.
