Он не снимет. Потому что были походы, когда Валька шёл по пояс в сыром папоротнике и стрелка компаса неуверенно рыскала по траве, а надо было искать дорогу и делать вид, что ты не устал.
И появлялась дорога, и уходила усталость.
Были игры, когда Валька врывался на вершину каменного холма, опрокидывая чужое знамя с намалёванной хвостатой кометой.
И ещё было раннее утро июля, когда на рассвете барабанщики вновь собрались встречать солнце. Просыпались и тихо вздрагивали берёзы. Валька неслышно вошёл в октябрятскую палату, осторожно тряхнул за плечо и поднял на руки тёплого от сна малыша.
И сказал обычные слова:
- Не хнычь. Сам просил вчера.
Тот доверчиво облапил Валькину шею и сонно прошептал ему в ухо:
- Мы не опоздали? Я проснусь сейчас…
Тогда, засмеявшись от неожиданной нежности к маленькому товарищу. Валька прошептал:
- Просыпайся. Будет хорошее солнце…
А кругом было тихо, только малыш, просыпаясь, громко дышал у Валькиной щеки…
Если отдать галстук, значит, сделать, будто ничего этого не было? И не будет?
- Не отдам, - сказал Валька так отчётливо, что пыльный барабан в углу откликнулся тихим гуденьем.
У Равенкова шевельнулся уголок рта. Это была его, равенковская, усмешка. Конечно, это звучало смешно: «Не отдам». Как он сможет, как он посмеет, этот чуть не плачущий пятиклассник!
Равенков протянул руку. Но ещё быстрее метнулась к галстуку Валькина рука и стиснула его в кулаке. У самого узла.
Кулак сжался так отчаянно, что казалось, кожа лопнет на костяшках.
Наступило молчание, тяжёлое и тоскливое.
Равенков слегка пожал плечом.
- Извините, Анна Борисовна. Видимо, придётся применить некоторое усилие.
- Не нужно никаких усилий, - сказала она. - Здесь не спортзал. Что ещё за новости?
Она встала рядом с Равенковым. Он слегка шагнул в сторону, словно уступая своё место и свою роль.
- Бегунов, сейчас же сними галстук, - произнесла она привычно требовательным голосом. Так же она говорила во время урока: «Лисовских, немедленно дай мне дневник… Сергеев, выйди из класса». - Я тебе говорю, Бегунов…
Валька тяжело поднял глаза. Ей навстречу. Она смотрела на него с досадливым нетерпением, но старалась скрыть это нетерпение и казаться спокойной и уверенной.
И вдруг Валька понял, что Анна Борисовна устала. И что ей, наверно, очень хочется скорее уйти домой и, может быть, по дороге ещё надо зайти в булочную, которую скоро закроют, а потом придётся готовить ужин, возиться с посудой и думать о завтрашних уроках… И он. Валька Бегунов, только маленькая частичка многих забот. И, возможно, она вовсе не была уверена, что его следует исключить из пионеров, но, раз уж к этому дело пошло, надо доводить до конца. Надо, потому что нельзя поддаваться слабости и усталости, когда на тебя смотрят ученики.
И на секунду Валька ощутил даже что-то вроде смутной жалости к ней, уставшей и раздражённой. Но чувство это почти мгновенно забылось.
Она хотела от Вальки слишком многого: чтобы он отдал галстук. Она всё ещё не понимала, что он не отдаст, и ждала.
Валька смотрел ей в глаза. Это очень тяжело - смотреть так в глаза человеку, который сильнее тебя. Смотреть и молчать. И мягкий шелковистый узел галстука сжимать в окаменевшем кулаке.
Это, наверно, не легче, чем держать в руке огонь.
Или всё-таки легче?
Или труднее?
Тишина сделалась такая, что стук часов начал нарастать, как грохот молотков.
Или барабанов?
Но когда же это кончится?
И когда стоять так и смотреть он уже не мог, сзади рванули дверь, и Сашкин голос ввинтился в тишину:
- Валька, не отдавай!
Это было как толчок.
Валька рванулся назад, бросился в дверь. Он успел заметить столпившихся у окна ребят: Володю Полянского, Кольчика, Воробьёва, Петьку Лисовских. И Сашку, отскочившего к косяку. Он увидел их встревоженные лица. Но остановиться не мог. Он пошёл, пошёл вдоль запертых дверей, под слепыми, погасшими плафонами, всё скорей и скорей. И очень хотелось сорваться и побежать, но Валька чувствовал, что нельзя. Бегут те, кто виноват.
И только на лестнице, где никто уже не смотрел вслед, Валька кинулся через три ступеньки. Вниз. Вниз. Вниз…
Он так и не заплакал. Он толкнул низкую дверцу раздевалки, сорвал с крючка шапку, пальто. И только тут заметил, что свободна у него лишь правая рука. Левой рукой он всё ещё стискивал галстук.
Валька стал разжимать кулак. Пальцы словно окоченели и разгибались медленно.
Валька плечом отодвинул тяжёлую дверь, и морозный воздух резанул ему лицо. Валька остановился на крыльце.
Что же делать дальше?
Та упрямая сила, с которой он держался в пионерской комнате, теперь покинула его.
Валька медленно спустился с крыльца, прошёл вдоль школы, свернул в переулок и зашагал наугад, не думая о дороге и доме.
Что же будет дальше? Завтра?
Нет, он ни капельки не жалел, что не отдал галстук. Никаких сомнений тут не было, но и просвета не было тоже.
Чего он добился? Завтра, наверно, всё повторится. Ну, опять галстук не отдаст. Ну и что? Носить его всё равно запретят, если считается, что исключили.
