– Потому что в номере были всяческие ценности, а рукопись я в номере не держу. Все, что они нашли ценного, осталось на месте. И если быть честным, то я начинаю побаиваться, что эти люди ни перед чем не остановятся…
– Но почему ты решил, что это может быть как-то связано именно с религией?
– Пока не хочу тебе этого говорить, но у меня есть опасения на этот счет…
Был уже очень поздний вечер, и мы оба устали от затянувшегося разговора. Глаза воспалились от тяжелого воздуха, наполненного дымом, голова болела. Мы расплатились с официантом и вышли из кальянной в прохладный, но уже совсем не такой ветреный весенний вечер, медленно становившийся ночью.
– Ты думаешь, что тебе действительно стоит опасаться этого человека?? – спросил я. – Но ведь как-то же это все можно остановить в современном мире? Может быть, тебе стоит заявить в полицию?
– Черта с два, Леон! Что я скажу стамбульской полиции? Что занимался незаконной археологией и нашел несусветную древность, которую не собираюсь оставлять в Турции из соображений ее же безопасности?.. Знаешь, это только поначалу Стамбул кажется заманчивым и прекрасным городом, но, увы, при ближайшем знакомстве он весьма опасен и местами даже отвратителен… Ладно, поздно уже, Леон, завтра созвонимся, – оборвал он сам себя.
Мы наскоро попрощались и разошлись, но потом, когда я прошел всего несколько шагов, мне вдруг нестерпимо захотелось обернуться и зачем-то проводить взглядом Хасима в этом его модном черном тренче с испачканным грязью рукавом… Я все представлял себе, как в этом же модном плаще он проникает на едва охраняемую стамбульскую стройку, чтобы побывать в цистерне и найти в ней клад…
«А откуда он вообще знал, что там клад?» – пронеслось у меня в голове, и я думал уже догнать его, чтобы задать этот вопрос, но Хасим завернул за угол, и я решил, что спрошу об этом завтра. И что-то недосказанное так и повисло между нами в том холодном вечернем воздухе…
Я побрел в сторону своей квартиры, и шагам моим аккомпанировали последние закрывающиеся магазины и кафе, бесконечные рольставни и составляемые друг на друга стулья, а на душе между тем было что-то совсем невесело. Отчего-то я все время оборачивался, проверяя, не следит ли за мной та самая высокая мужская фигура, что выскочила из кустов на кладбище.
Весь тот вечер и все следующее утро тревожные мысли не давали мне покоя, да и обещанного звонка от Хасима все не было и не было…
Ближе к двенадцати я начал уже слишком сильно беспокоиться и позвонил ему сам. Напряженная тишина в трубке сменилась протяжными гудками, после которых голос со знакомой иронией насмешливо произнес записанное приветствие:
«Вы позвонили Хасиму Рахману, но в данный момент он, скорее всего, вбивает основы греческой филологии в головы сотни несчастных оболтусов. Пожалуйста, оставьте после гудка свое сообщение, и он обязательно с вами свяжется».
Если бы не давешний разговор, я бы посмеялся над его шутливым сообщением и оставил ему что-нибудь в этом же духе в ответ. Но теперь, после всего того, что Хасим рассказал мне, я не мог найти себе места.
Экскурсии я провел в тот день как-то скомканно и после работы решил сам дойти до маленького отеля в двух шагах от Святой Софии, где Хасим, по его словам, всегда останавливался. Погода стояла ясная, и тут бы радоваться долгожданному теплу после вчерашнего промозглого ветра, но по дороге к горлу то и дело подступал ком сомнений, в голове вертелись дурные мысли, и в каждом прохожем, в каждом продавце каштанов и жареной рыбы я стал замечать нечто враждебное и недоброе, чего раньше не видел.
Средней руки отель, каких в туристическом Стамбуле великое множество, находился в угловом здании почти напротив Цистерны Базилики. Стеклянные двери, вестибюль с претензией, неизменный хамам с услугами массажа где-нибудь в подвале, а внутри, должно быть, тесные дешевые номера, где, кроме тебя и твоего чемодана, вряд ли что-то поместится.
Увидев, как от входа в отель отъезжает полицейская машина, я начал волноваться еще больше. Меня пробирала мелкая и неприятная дрожь: неужели все, о чем он мне вчера рассказал, надо было принять всерьез и сообщить об опасности в полицию? Неужели ирония, свойственная нам обоим – и мне, и Хасиму, – помешала разглядеть реальную опасность?
И вот, смутно предвидя какую-то беду, я в нерешительности толкнул стеклянную дверь и вошел внутрь. Заходя с залитой солнечным светом улицы в вестибюль гостиницы, я случайно столкнулся с горничной. И лишь чуть привыкнув к более тусклому, чем на улице, свету, когда она смущенно отошла в сторону, я увидел ее бледное лицо, заплаканные глаза и какой-то отчаянный жест рукой. Она кинула мне поспешное «pardon» и быстро скрылась в каком-то подсобном помещении, как будто бы с трудом сдерживая плач.
