Я не сразу вспомнила, как управлять своими конечностями, и стукнулась лбом о мраморный кухонный стол. Потом долго кашляла, потирала онемевшие руки и ноги. Во рту пересохло, мысли путались. После «леденцовой» тысячи лет мое тело казалось неудобно плотным и большим.
Дахху и Анте Давьер, свежие, как огурчики, терпеливо ждали, пока я оклемаюсь.
Я посмотрела на маньяка. Он, облаченный в рубаху из Рамблы, криво улыбнулся. Я попыталась почувствовать к нему былую ненависть, но… После тысячи лет под ручку было сложно сделать это. Я все еще ненавидела его – но только мозгом. Душа до странности присмирела.
Анте нахмурился, глядя на меня, и сказал Дахху:
– Мне кажется, ей лучше отдохнуть. Такие видения даже маленькими порциями отнимают много сил – вспомните, как вас корежило. А тысяча лет зараз…
– Ох, точно! – встрепенулся Дахху. – Тинави, пойдем, я постелю тебе.
Я и впрямь чувствовала себя крайне разбитой и дезориентированной, но все же запротестовала:
– Ну нет! Я поеду к себе. Подальше от… этого. – Как я ни старалась, мне не удалось выплюнуть слово «этот» с должной яростью.
– Я провожу, – покорно согласился друг.
Всю дорогу до Мшистого квартала Дахху витиевато и многословно извинялся за то, что устроил такой непростой вечерок.
Еще он с воодушевлением рассказал, что это «хитрый Анте» по собственному почину прислал мне летягу – надеясь, что я, неугомонная девица, начну теребить Дахху на тему «какую королеву мы должны спасти?» и тем самым ускорю решение друга освободить маньяка из тюрьмы.
Небо голубое! Мы доросли до «хитрого Анте»! Прах бы подрал этого всепрощающего энциклопедиста…
Я почти засыпала – на сей раз нормально, по-настоящему.
– Думаю, мы быстро разберемся с Пустотой, – под конец оптимистично заявил Дахху. – Анте говорит, она действует по своей воле, то есть не по указу Зверя. Уже хорошо. Видимо, пролезла через Междумирье, пока дверь была открыта – из-за легкомыслия Карла.
– Карла… Не смей… Обвинять… – еле внятно пробормотала я.
– Ой, ты что, спишь?
Мы уже стояли на крыльце моего коттеджа.
Я вяло ткнулась носом в дверь – страшно расплющила его о теплое дерево, совершенно не в силах лезть в не пойми какой карман летяги и искать там ключи.
– Ладно, – забеспокоился Дахху. – Ладно. Все потом. Сейчас тебе надо выспаться.
Он помог мне попасть домой. Когда я безвольно рухнула на топчан в библиотеке, Дахху заботливо накрыл меня одеялом (совсем как Авена в 1147 году – Теннета) и, потушив аквариумы с осомой, на цыпочках удалился.
Моя голова кружилась от информации. Придется ее потом долго перебирать и утрамбовывать. Ох. Будто вернулась в школьные годы чудесные и готовлюсь к экзамену. Но сейчас ни одна загадка, ни одна опасность мира не интересовала меня больше, чем возможность ненадолго отключить утомленное сознание.
Мне вспомнилась старинная дэльская песня:
И там, где камень обратится в тень, Я буду спать, и сон мой Тверже неба, слаще поцелуя, Дольше, выше Всех ваших проклятых, надуманных проблем…
Я уснула среди книг, под сенью Леса.
Мы все заслуживаем мира. Новых шансов. Права начинать все с чистого листа – пока не кончится упорство.
В сладком сонном небытии было так хорошо, что, когда чья-то рука взъерошила мне волосы, я даже не шевельнулась.
Наоборот, замерла, как испуганный зверек. Пусть думают, я не почувствовала. Пусть думают, сплю крепко, как моряк после полугода качки. Пусть думают, что умерла – лишь бы не трогали. Еще пять минут, пожалуйста!
– Да-а-а… – Тихий мужской голос подпустил в это короткое словечко максимум ехидства. – Я решил, случилось что-то по-настоящему плохое. Но нет – ты просто дрыхнешь без задних ног. Обидно даже.
Библиотечный топчан, на котором я спала, потревоженно скрипнул, когда сидевший на нем (оказывается!) человек поднялся. Голос стал удаляться по мере того, как его обладатель отходил к окну:
– Я понимаю, девушки часто опаздывают. Но до сих пор мне казалось, что это касается только свиданий. А у нас был строго деловой завтрак: ты проиграла мне круассан, пообещала выплату долга. И подло не явилась. Как на это реагировать? Требовать проценты?
Я наконец продрала глаза. Это далось с трудом: веки будто свинцом налились.
У панорамного окна, в золотистой решетке из летнего света, спиной ко мне стоял Полынь.
Куратор заложил руки за спину и вроде как любовался садом: следил за парочкой умилительно белых кроликов, которые сигали от одной клумбы к другой то ли в рамках игры в прятки, то ли запоздав с брачным сезоном. Сцену кроличьих утех обрамляли пышные кусты шиповника и жасмина, парочка синеватых пиний, облачком нависших над участком, и густые заросли сирени. Густые не по задумке, а скорее вопреки оной: просто садовник был слишком ленив, чтобы вовремя их подрезать, а я – слишком стеснительна, чтобы попрекать его этим. Поэтому мой участок не очень-то отличался от изумрудной чащобы леса за забором.
