Казалось, что Какаши смутится после столь тяжкого обвинения, брошенного ему в лицо, но он только чуть приподнял брови.
— Но ты ведь сама собиралась сделать то же самое, — ответил он с улыбкой. Маска скрывала нижнюю половину лица, но по блеску глаз, морщинкам, движению бровей его выражение угадывалось без особого труда.
— Это не одно и то же, — отрезала Кайса. — Когда сбегает женщина, это значит, что она смущена и запуталась в своих чувствах, а когда сбегает мужчина — это трусость и тяжкое оскорбление!
Темные глаза Какаши сощурились, брови снова приподнялись.
— Прости, прости, — примирительным тоном произнес он. — Я не думал, что тебя это обидит. Снова будем друзьями?
— «Прости»? — черные глаза Кайсы тоже сощурились, только отнюдь не от улыбки. — К черту твои извинения, Какаши! И знаешь, женщины ненавидят, когда мужчины извиняются! Вы уверены, что мы хотим и добиваемся ваших извинений, но это не так! Мы хотим, чтобы вы вернулись в прошлое и исправили ошибки, которые причинили нам боль! Но вы не способны на это, вы даже не способны воздержаться от новых ошибок… Так что ваши извинения — это лишь признание в собственном бессилии!
Куноичи потребовалась пара секунд, чтобы восстановить дыхание и душевные силы после этой тирады. Она стояла и хмуро смотрела на своего собеседника. Ее глаза впервые перестали быть насмешливыми, каждая ироничная искорка покинула их или утонула во мраке, подернувшем зрачок и радужную оболочку. Кайса выглядела уставшей.
Разве она не понимала всю несправедливость обрушенных на него упреков? Разве не осознавала, что не имеет права обвинять его в ошибке, которую совершила сама? Но что еще оставалось делать Суреми Кайсе в данной ситуации? Ведь она не могла сказать ему о том, что после стольких лет приятельства и ни к чему не обязывающей легкой дружбы одна-единственная ночь с ним перевернула все в ее душе с ног на голову, заставила взглянуть на него другими глазами, понять, как он дорог ей каждой частичкой его души и тела? Как глупо было бы признаться, что после брака, заключенного по расчету, после стольких разнообразных отношений с мужчинами она все еще способна влюбиться… Нет, полюбить. Только какой в этом смысл?
Между ними непреодолимое расстояние. Кайса никогда не покинет вверенный ей клан, Какаши никогда не оставит Коноху. Что они могут? Видеться раз в год? И зачем ему, вполне способному обзавестись семьей и потомством, женщина, которая даже не может родить ребенка?
— Знаешь, Какаши, — сказала она. — Я думаю, нам надо попрощаться сейчас навсегда.
Но Какаши молчал и лишь смотрел на нее своим задумчивым взглядом, как будто ждал, что она скажет что-нибудь еще.
Он действительно ожидал, что Кайса вот-вот произнесет слова, которые все ему разъяснят, но этого не произошло: она развернулась и ушла, оставив его довольствоваться уже сказанным.
Над Конохой расцветала весна. В праздник равноденствия занятия в Академии отменили. Девочки с пятого курса, принарядившись с самого утра, сбились в стайки по несколько человек и гуляли по городу, принимая участие в многочисленных развлечениях, разглядывая яркие вывески, флажки, чужие прически и наряды, лотки со сладостями, вертушками, цветами и прочими недолговечными товарами. Эри в лиловом кимоно с розовым оби и шелковым цветком нарцисса в волосах в окружении подружек стояла перед лавкой с различными принадлежностями для гаданий. Девочки перебрасывались шутками и смеялись и решили погадать на суженого. Каждая должна была написать имя милого сердцу мальчика на куске апельсиновой корки и опустить его в кадку с водой. Затем нужно было взять специальные круглые камушки и бросать их в воду. Чей кусок корки, придавленный тяжестью камня, потонет, та девочка в конце концов выйдет замуж за любимого.
Задача была непростая, требовалось немало ловкости и сноровки, чтобы «выйти замуж». Зато сколько было поводов для шуток и смеха!
— Юки, смотри, куда камни кидаешь, это же моя корка! Покушаешься на моего суженого? — кричала Шизука.
— Больно надо… — отвечала Юки.
— Надо, надо, — смеялась Хана, — она точно это специально сделала! И глазки строила твоему Ичиро…
После этих слов Шизука заливалась краской от злости и смущения, а Эри демонстративно возводила глаза к небу, гадая, стоил ли этот Ичиро того, чтобы устраивать из-за него столько шума….
Веселье продолжалось, пока один неловкий бросок не перевернул корку Эри блестящей стороной вверх, и тогда девочки смогли прочитать написанное на ней имя: «Сейджин», откликнувшись на это целой бурей возгласов и смеха. Бедная Эри сделалась красной, как помидор.
— Влюбилась в звездного красавчика!
— Она родит ему пятерых детей!
— Вздыхает по нему, вот и по учебе съехала…
— А ресницы у него красивые…
— Да уж получше, чем у тебя!
— Ничего не выйдет, девочки, — воскликнула Юки, — корка-то не утонула: не женится он на ней. Бедняжка Эри…
Пожалуй, это было обиднее всего.
— Ну хватит. Это просто шутка, дался мне ваш…
— Докажи, что шутка, — ответила Юки, скрещивая руки на груди и, прищурившись, глядела на подругу.
