— Совсем уже не больно, сэнсэй, вам не нужно переживать: Нинаки меня почти что вылечила.
Номика отпустил ее руку и сделал строгое лицо.
— Ну, раз все в порядке, то я могу тебя отчитать. Почему ты не сказала, что тебе передали письмо для меня?
Кенара смутилась.
— Я собиралась вам его отдать, только вечером. Раз оно подписано рукой Кайсы-сан, значит ничего плохого не случилось, ведь так?
— Даже если и так, то это не оправдание. Если ты хотела, чтобы я прочитал его только вечером, чем ты планировала, чтобы я занялся днем? Думаю, что планы отменились? — он кивнул на перебинтованную руку.
— Хотела, чтобы вы угостили меня обедом в гриль-баре по случаю моего дня рождения, — опустив голову, едва слышно произнесла Кенара.
Номика, конечно, не мог на это обижаться.
— И чем бы помешало письмо? — по инерции проворчал он, хотя уже не был сердит.
— Да вы бы думали все время только о Кайсе-сан и торопились бы домой, чтобы бесконечно перечитывать ее письмо, покрывать его поцелуями и прочее.
— Покрывать поцелуями?! — смутившись, воскликнул Номика.
— И прочее?.. — бледнея, выдавила из себя Нинаки, бессильно опершись плечом о косяк двери.
— Да откуда я знаю, — пожала плечами Кенара.
— Немедленно извинись перед учителем! — Нинаки подлетела к сестре и схватила ее за плечо.
Кенара, повинуясь толчкам сестры, низко поклонилась.
— Прошу прощения, Номика-сэнсэй, за мою дерзость и бесцеремонность, — монотонно произнесла она давно заученную фразу.
— Н-ничего… — пробормотал учитель, более смущенный вмешательством Нинаки, чем неуместными замечаниями ее младшей сестры.
Впрочем, Нинаки тоже чувствовала себя неловко и вскоре поспешила покинуть своих неприятных собеседников, чтобы навестить тетю Инари, занятую в Ратуше, и рассказать ей о переломе и пробелах в воспитании Кенары.
Номика, во избежание всяческих подозрений, решил прочитать письмо при свидетелях, отвернувшись, правда, к окну. Кенара от нечего делать ковыряла пропитанный гипсом бинт, отдирая его от остальных. Наконец, почувствовав, что прошло уже достаточно много времени, она заерзала на диване. Номика сложил письмо.
— Ну вот, — бледнея, сказал он, — больше я уже не буду думать о Кайсе-сан. Кажется, она довольно неплохо устроилась в Стране Ветра. Настолько, что новых писем не последует.
— Сэнсэй!
— Теперь Кайса — шиноби Деревни Песка. И она больше не Фукуда. Наследник клана Суреми — тот самый, с которым они безуспешно преследовали «Коготь» все эти четыре месяца, — сделал ее своей супругой пару недель назад. По крайней мере, она написала мне об этом сразу после свадьбы. Ну или через пару дней после нее, — Номика горько усмехнулся и убрал послание в карман.
— Вот гадина!
— Кенара!
— Прошу прощения, Номика-сэнсэй, за мою дерзость и бесцеремонность, но, по-моему, она настоящая гадина!
В общем можно сказать, что Номика стойко переживал предательство своей подруги, но ему было по-настоящему обидно, что все это время Кайса не снижала накала страстей в своих письмах, делая вид, что между ними все по-прежнему. Если бы она охладела к нему постепенно и это нашло отражение в ее посланиях, ему было бы не так больно. В конце концов, Номика не тешил себя иллюзиями, что является пределом мечтаний для этой девушки, да и сам не мог представить с ней светлого будущего. Тихого, уютного будущего в окружении большой и дружной семьи.
В этом же году он потерял свою настоящую семью: его отец, будучи человеком в возрасте и не отличаясь крепким здоровьем, скончался. Кенара была рядом с учителем, молчаливо поддерживала его, осмеливаясь время от времени пожимать ему руку или прижиматься щекой к его плечу. В день похорон девушка проводила Номику, зашла вместе с ним в его маленький домик и просидела с ним до глубокой ночи, слушая его трогательные истории из детства. Учитель немного выпил, наверное поэтому иногда тихонько плакал, быстро смахивая слезы и теша себя надеждой, что никто их не замечает. Кенара вздыхала, не зная, как по-другому дать выход своей жалости. Наконец учитель опомнился и решительно отправил ее домой.
Шел первый час ночи. Еще только подходя к особняку, Кенара заметила свет в окнах первого этажа и поняла, что ее дело худо. Тетя Инари ждала ее с огромным нетерпением, чтобы задать ей великолепную трепку. Девушка стояла, едва разувшись, у порога, низко опустив голову. Она выслушала весь поток упреков с философским спокойствием, но в конце подпрыгнула, словно ужаленная змеей. Угрожающий голос Инари вещал:
— Я давно хотела поговорить с тобой на эту тему, потому что твое поведение стало невозможным и неприемлемым. Тебе идет четырнадцатый год, ты уже девушка по всем возможным критериям, но все еще притворяешься наивной девочкой десяти лет. И я, и твоя сестра уже не раз замечали, как далеко ты зашла за границу допустимого в своих отношениях с господином Номикой. Ты, кажется, не понимаешь — или делаешь вид, — что он молодой мужчина, и пытаешься поступать с ним, как со своими подружками. Это безобразно, отвратительно, это недостойно семьи Масари!
