— Ух, утрем мы нос интеллигенту его собственными соплями! — хихикал он. — Гуманист-гуманитарий вонючий… На твоем гуманизме тебя и поимеем…
Прошлым вечером элита Управления провожала Стояна в ресторане в отдельном зале.
— Эх! — расхрабрился Тузик. — Не будь она моей королевой, отдал бы тебе Алевтину на эту ночь, но не могу, не положено… Уж не обессудь, но подержаться можешь! Все ее танцы — твои…
И Алевтина, действительно, танцевала со Стояном. Не потому, что ей приказал Тузик, а по собственному желанию. Она вдруг осознала, что он — единственный человек в поселке, а может, в мире, который ее любит чисто и бескорыстно. Ее, которую никто и никогда не любил чисто и бескорыстно. А только как приложение к Порядку. Перец?.. Вначале-то он ее точно не любил — деваться ему было некуда, вот и пришел… Потом, возможно… стерпелось-слюбилось, но это не совсем то… Переца она сама себе организовала… А тут любовь… И завтра он улетает, может быть, на смерть. Сознательно, конечно, Перец его не убьет, но успеет ли он что-нибудь осознать?..
Алевтина чувствовала, как млеет Стоян, держа ее в объятиях, и готова была дать ему большее, так ей было жаль его и себя, но прекрасно понимала, что никто ей этого не позволит, а Стояну такое сомнительное удовольствие может стоить жизни. И никакой дирижабль не спасет. Поэтому она отдавалась ему в танце. И видела, что он это понял.
Но, в конце концов, стремясь заглушить обиду и готовность послать все к черту, она опьянела настолько, что ее унесли телохранители.
И вот очередное тяжелое похмелье… Но она же хотела проводить Стояна! И проводит!..
Холодный душ, таблетки, кофе, зеркало (ну, и рожа!), макияж… и личный шофер мгновенно доставляет Алевтину на бывшее вертолетное поле, где теперь по-хозяйски расположились дирижабли. Ее слегка покачивает на ветру, но она старается держаться в равновесии и оттого идет так ровно, как трезвому человеку в жизни не пройти.
Около самого маленького дирижабля уже собралась небольшая толпа — несколько человек во главе с Домарощинером. Стоян и пилот уже забрались в… Алевтина не знала, как называется кабина для пассажиров и экипажа — то ли корзина, то ли гондола, то ли еще как… вообще-то, она была похожа на маленький самолетик… но они были уже там, в этой самой корзине-корыте с крыльями, открытой сверху, и смотрелись очень романтично.
— Я вам настоятельно рекомендую взять с собой автоматы, — настаивал Домарощинер. — Мало ли что… Ну, хотя бы пистолеты…
— Ни в коем случае! — возражал Стоян. — Это равносильно самоубийству!
— Эх, романтики-идеалисты… — тяжко вздохнул Клавдий-Октавиан. — Ну, как знаете!
— О! Алевтина! — воскликнул Стоян, заметив ее. Лицо его вдохновенно порозовело, глаза воспылали. — Вы все-таки пришли!
— Я же обещала, — гордо вскинув голову, ответила Алевтина, искренне забыв, что с полчаса назад она о Стояне и думать не думала.
— Спасибо, — чуть склонил голову Стоян. — Теперь я верю в успех полета окончательно!
— О, приветствую вас, королева, — чуть заметно усмехаясь уголками губ, повернулся к ней Домарощинер. — И королям ничто человеческое не чуждо?..
— Монархи — те же люди, — невозмутимо пожала плечами Алевтина. — Только высшего качества.
— О, конечно, — откровенно усмехнулся Клавдий-Октавиан. В отсутствие хозяина он часто был весьма раскован. — Все готово к полету, доставайте ваш белый платочек и начинайте махать… Заводи! — крикнул он пилоту и тот нажал на кнопку стартера. Пропеллер закрутился и зашумел. Поднялась пыль. Толпа отступила назад. А Алевтина, не понимая почему, вдруг шагнула вперед и схватилась за поручни трапа. Дирижаблик медленно набирал скорость. А побледневший Стоян крепко ухватился за руки Алевтины и помог ей забраться в кабину. Он очень боялся, что она вдруг упадет. А ей совсем не было страшно. Ей было весело и от ветра, растрепавшего ей волосы, и от крепких объятий перепуганного, но и довольного Стояна, и от растерянной физиономии Домарощинера, что-то пищавшего, чего разобрать было невозможно. Пилот же осуществлял взлет и не видел, что творится за его спиной, хотя Домарощинер делал ему явные сигналы остановиться. Но вот дирижаблик резко пошел вверх и вперед, и Алевтине стало нехорошо оттого, что желудок оказался прямо в горле, она встала на сиденье и, перегнувшись через борт, позволила желудку делать то, от чего удержать его было невозможно. Ее стошнило на Домарощинера и его свиту, превратившихся в маленьких противных букашек-таракашек, на Управление, в кабинете которого Тузик сейчас заряжал спермой очередную самку, и на поселок, где жили рабы. И ей вдруг стало необычайно легко. Она утерлась белым платочком, который достала по совету Клавдия-Октавиана, и, выпрямившись, села на плечо Стояна, до этого испуганно державшего ее сзади за ноги, прижавшись щекой к ягодицам. Он пошатнулся, но удержал сладкую ношу и бережно опустил ее на пол, впрочем, не спеша размыкать объятия.
— Ну-ну, — ласково шлепнула она его по рукам ладошкой. — Так мы с тобой и Леса не заметим… Показывай красоты!..
И они посмотрели вниз.
