- Музия одержима мыслями об Октавио Канту, — объяснила донья Мерседес.
- Бог мой! — вскричала Канделярия. Когда она посмотрела на меня, ее лицо выражало искреннее потрясение. — Но почему о нем? — спросила она.
Озадаченная ее обвиняющим тоном, я повторила вопросы, которые только что задала донье Мерседес.
Канделярия засмеялась.
- А я уж было забеспокоилась, — сказала она донье Мерседес.
- Музии такие странные. Я вспомнила ту музию из Финляндии, которая пила стакан мочи после обеда для того, чтобы сбросить вес. А женщина, которая приехала из Норвегии ловить рыбу в Карибском море? Как я знаю, она так ничего и не поймала. Из-за нее перессорился весь экипаж судна. Тоже мне, взяли в море на свою голову.
Весело смеясь, обе женщины присели.
- Никто не знает, что у музий в голове, — продолжала Канделярия. — Они способны на все.
Она вновь захохотала, еще громче, чем прежде, а затем опять принялась скрести свои горшки.
- По-видимому, Канделярию очень мало заинтересовали твои вопросы, — сказала донья Мерседес. — Я лично думаю, что Октавио Канту не мог избежать становления на место Виктора Джулио. У него было очень мало силы; вот почему он был схвачен тем, что таинственнее всего, о чем ты можешь сказать; это что-то более таинственное, чем судьба. Ведьмы называют это тенью ведьмы.
- Октавио Канту был очень молод и крепок, — внезапно заговорила Канделярия, — но он слишком долго просидел в тени Виктора Джулио.
- О чем она говорит? — спросила я донью Мерседес.
- Когда люди угасают, особенно в момент их смерти, они связывают это таинственное нечто с другими людьми. Образуется непрерывная цепь, — объясняла донья Мерседес. — Вот почему дети похожи на своих родителей. И те, кто присматривает за старыми людьми, следуют по пятам за своими подопечными.
Канделярия заговорила снова:
- Октавио Канту слишком долго просидел в тени Виктора Джулио. И тень истощила его силы. Виктор Джулио был слаб, но, окрашенная им, его тень была очень сильной.
- Ты называешь тенью душу? — спросила я Канделярию.
- Нет, тень — это то, что имеют все люди, нечто более сильное, чем их души, — ответила она.
По-видимому, мои вопросы ей надоели.
- Вот так, музия, — сказала донья Мерседес. — Октавио Канту слишком долго сидел на звене цепи — точке, где судьба связывает жизни вместе. У него не было силы уйти от этого. И, как сказала Канделярия, тень Виктора Джулио истощила его силы. Каждый из нас имеет тень, сильную или слабую. Мы можем передать эту тень тому, кого любили, тому, кого ненавидели, или тому, кто просто оказался под рукой. Если мы не отдаем ее никому, она расползается вокруг после нашей смерти до тех пор, пока не исчезнет.
Я смотрела на нее, ничего не понимая. Она засмеялась и сказала:
- Я говорила тебе, что мне нравится быть ведьмой. Мне нравится способ, которым ведьмы объясняют события, даже сознавая то, что им трудно понять его. Октавио нуждается во мне. Я облегчаю его бремя с помощью своих заклинаний. Он чувствует, что без моего вмешательства он повторит жизнь Виктора Джулио точь-в-точь.
- Целесообразно, — выпалила Канделярия, — не сидеть слишком долго в тени кого угодно, если только не хочешь следовать по его или ее стопам.
VIII
Я ожидала громких стуков и скрипов, которые обычно оглашали по утрам весь дом каждый четверг, когда Канделярия начинала переставлять тяжелую мебель в гостиной. Шума не было, и подумав, уж не снится ли мне это во сне, я пошла по темному коридору в ее комнату.
Лучи солнечного света проникали сквозь щели в деревянных ставнях, скрывающих два окна на улицу. Обеденный стол с шестью стульями, черный диван, обитое кресло, зеркальный кофейный столик и даже вставленные в рамы эстампы пасторальных ландшафтов и сцен корриды — все было на тех местах, куда их расставила Канделярия еще в прошлый четверг.
Я вышла во двор, где за кустами заметила Канделярию. Ее жесткие, курчавые, выкрашенные в красный цвет волосы были причесаны и украшены красивыми гребнями. Мерцающие золотые кольца болтались в мочках ушей. Губы и ногти отливали глянцем и соответствовали цвету ее яркого ситцевого платья. Глаза почти скрывали веки. Это придавало ей мечтательный вид, который, однако, расходился с ее угловатыми чертами и решительными, почти резкими манерами.
- Зачем ты так рано поднялась, музия? — спросила Канделярия. Поднявшись, она поправила свою широкую юбку и низкий лиф, который открывал ее пышную грудь.
- Я не услышала, как ты двигаешь мебель, — сказала я. — Может, ты забыла?
Не отвечая, она заторопилась на кухню, ее свободные сандалии засверкали пятками, словно она бежала стометровку.
- Я сегодня ни с чем не справляюсь, — заявила она, останавливаясь' на миг, чтобы всунуть ногу в свалившуюся сандалию.
- Я уверена, ты успеешь сделать все, — сказала я. — Хочешь, я помогу тебе? — Я разожгла дрова в печи и села за стол, посмотрев на нее. — Только семь тридцать, — отметила я. — Ты отстаешь всего на полчаса.
