Тень ведьмы полностью

Октавио сбежал вниз по крутому склону и опустился на колени перед неподвижным телом Виктора Джулио. Он сильно встряхнул его. Старик открыл глаза. Дыхание слабеющими вспышками выходило из него. Голос был слабым, приглушенным звуком.

- Я знал, что конец близок, но думал, что это конец моей работы. Мне и в голову не приходило, что все закончится таким образом.

Его зрачки блеснули странно яркими искрами. Он пристально вглядывался в глаза своего помощника. Жизнь ушла.

Октавио безумно встряхнул его.

- Иезус! Он мертв! — Октавио перекрестился и поднял свое вспотевшее лицо к небу. Несмотря на ослепительное сияние солнца, бледная луна была отчетливо различима. Он хотел помолиться, но не мог вспомнить ни одной молитвы. Единственный образ засел в его мыслях — множество собак преследовало старика по полям. Октавио почувствовал в своих руках нарастающий холод, его тело начала бить дрожь. Можно снова убежать в другой город, подумал он. Но тогда они заподозрят его в убийстве Виктора Джулио. Лучше оставаться некоторое время в городе, пока все не прояснится, решил он.

Октавио долго наблюдал за мертвецом. Затем, поддавшись порыву, он поднял трость Виктора Джулио, лежавшую рядом. Он погладил ее и потер прекрасно вырезанный набалдашник о свою левую щеку. Он чувствовал, что она всегда принадлежала ему. Стало интересно, сможет ли он когда-нибудь воспроизвести танец трости.

VII

Октавио Канту закончил свой последний. сеанс лечения. Он взял свою шляпу и встал со стула. Я заметила, как сильно годы сдавили ему грудь и ослабили мышцы его рук. Вылинявший пиджак и брюки на нем были на несколько размеров больше. Карман на правой стороне резко выпирал от большой бутылки рома.

— Вот так всегда, когда она заканчивает мое лечение, сон куда-то прячется, — прошептал он мне, Продолжая смотреть своими ввалившимися бесцветными глазами на Мерседес Перальту. — Сегодня я заболтался с тобой. Никак не могу понять, почему ты так интересуешься мной.

Широкая улыбка разгладила его лицо, когда он поместил свою походную трость между большим пальцем и запястьем. Его рука замелькала взад и вперед с таким поразительным мастерством, что трость, казалось, подвесили в воздухе. Ни слова не говоря, он вышел из комнаты.

- Донья Мерседес, — тихо вскрикнула я, поворачиваясь к ней.

- Ты не спишь?

Мерседес Перальта кивнула.

- Я бодрствую. Я всегда бодрствую, даже когда сплю, — мягко сказала она. — Это способ, которым я пытаюсь сдерживать свои прыжки вперед себя.

Я сказала ей, что с тех пор как я начала беседовать с Октавио Канту, меня постоянно мучают изводящие вопросы. Мог ли Октавио Канту как-то уклониться и не вставать на место Виктора Джулио? И почему он в такой полной мере повторяет жизнь Виктора Джулио?

- Это неопровержимые вопросы, — ответила донья Мерседес.

- Но лучше пойдем на кухню и спросим об этом Канделярию. У нее побольше ума, чем у нас обеих вместе. Я слишком стара, чтобы быть умной, а ты слишком образована.

С сияющей улыбкой она взяла меня за руку, и мы пошли на кухню.

Канделярия, занятая тем, что скребла днища медных тарелок и горшков, не слышала и не видела нашего прихода. Когда донья Мерседес подтолкнула ее руку, она издала пронзительный и испуганный вопль.

Канделярия была высокой, с покатыми плечами и широкими бедрами. Я не могла определить ее возраст. Иногда она выглядела на тридцать, а иногда на пятьдесят. Ее загорелое лицо было покрыто крошечными веснушками, расположенными так равномерно, что они казались нарисованными. Она выкрасила свои темные вьющиеся волосы в морковно-красный цвет и надела платье из вызывающе разрисованного ситца.

- Как? Что тебе надо в моей кухне? — спросила она с притворным раздражением.