Офицеры Шейланда жрут, как не в себя, уплетают за обе щеки. Джоакин сидит напротив Аланис. Рядом с ним — страшная костлявая баба. Жрут вдвоем, дуэтом, в унисон. Так слажено работают их челюсти, что Аланис понимает: эти двое спят друг с другом. Джоакин — ценитель женской красоты, воздыхатель: «Ах, вы прекрасны, леди Аланис!» — делит ложе с пугалом.
Кукловод жует медленней остальных и перешептывается со Льдом. Рихард Ориджин — любимый сын Десмонда, надежда Севера — трапезничает со слизняками. Дает советы, как разбить собственного отца. Абсурдно до дичи! Но боги святые, что здесь не абсурдно?..
Пауль и Галлард расспрашивают об осаде. Приарх играет участие:
— Граф Шейланд, я поражаюсь, как вы сумели выстоять? Должно быть, сами боги улыбнулись. Праматери подали вам руку помощи…
Пауль задает более конкретные вопросы:
— Скажи-ка мне, Лед, отчего Ориджин все еще жив? Разве ты не убил его на поединке?
— Эрвин струсил и прислал двойника. Болотный колдун принял облик моего брата!
— И ты не распознал подмену? Вместо собственного брата убил куклу?
— Распознал и не убил.
— Ах, не убил?.. Значит, где-то все еще бродит колдун, переодетый герцогом Эрвином?..
Лед огрызается:
— А что это за испытание богов? Почему раньше мы не слышали подобного?
Пауль с ухмылкой кивает своим сторонникам, будто призывая ответить вместо себя. И Галлард говорит, сочась пафосом:
— Много людей хотят служить под знаменами Праотца Пауля. Сами боги изберут среди них достойнейшего и вручат ему великий дар бессмертия. Завтра мы услышим глас божий!
Чара повторяет на свой лад:
— В назначенный день Гной-ганта уйдет к Орде Странников. Он оставит в мире лучшего всадника вместо себя.
Аланис слышит в ее словах ноту ревности. Чара не тщеславна, но все же слегка обижена, что ей не предложили испытание. При ночном десанте она храбро шла в первых рядах…
— Мне думалось, — роняет Кукловод, — боги высказались вполне определенно еще в год Семнадцатого Дара. Мы с братом первыми встретили Праотца Пауля!
— Стоит ли напоминать, — скрипит Пауль, — что со мной сделал ваш отец?
Напряжение сбивает генерал Хорис — плещет вином, поднимает кубок:
— Друзья мои, не нужно распрей! Осада снята, враг бежал без боя, мы сыты и пьяны — так порадуемся этому!
— Слава графу Шейланду!.. Долгих лет приарху!.. Гной-ганта!.. — вразнобой кричат воины.
— Ваше здоровье, отважный сир Джоакин, — с издевкою говорит Аланис.
Путевец чуть не давится вином.
Комедия абсурда завершается — трапеза подходит к концу. Приарх предлагает устроить испытание завтра, в час дневной песни, в главном городском соборе. Пауль соглашается со временем, но меняет место:
— Большой храм — признак гордыни. Боги ждут от избранника сдержанности. Соберемся в замковой часовне.
Галлард и Лаура всецело одобряют. Виттор что-то бормочет под нос.
С позволения лордов, вассалы начинают расходиться на ночлег. Приарх требует хорошую спальню для себя и молодой жены. Пауль, напротив, играет скромность:
— Мы привыкли к походной жизни. Переночуем под открытым небом.
Но Виттор любезен со своим добрым другом:
— Я не прощу себе, если ты ляжешь на сырой земле! Бери спальню моего отца!
— Благодарствую, — мурлычет Пауль. — Но я хочу делить ложе с женщиной. Достаточно ли оно широко для двоих?
Несколько человек явно реагируют на это. Джоакин таращится на Аланис. Джоакинова баба завистливо вздыхает. Чара хмурится и поджимает губы. Виттор льет медом:
— Никогда не разлучайся с любимой, мой друг! Тем более — в спальне.
Их провожают на ночлег, отпирают двери роскошных покоев. Четверка ханидов — Кнут и Муха, Чара и однорукий Сормах — следуют за Паулем, как почетный караул. Чара шепчет:
— Гной-ганта, не оставайся здесь один! Эти люди — гниль. Позволь нам защитить тебя!
— Я не один, — усмехается Пауль, сгребая в охапку Аланис.
— Она не воин, как мы. Позволь остаться в твоей спальне!
Преданность Чары весьма трогательна. Но Пауль только смеется:
— Моя женщина будет стесняться при вас.
— Мы заночуем снаружи, у двери! Никого к тебе не впустим!
— Нет. Ступайте в город, к орде. Вы нужны всадникам, а я о себе позабочусь.
Они продолжают толпиться в дверях, и Пауль рявкает:
— Вон!
Чара мечет взгляд в Аланис: «Береги его! Если что — не прощу». Сормах говорит напоследок:
— Гной-ганта, мы под замковой стеной. Свистни — услышим!
Они уходят, а Пауль сдергивает одеяло с постели:
— Ложись, красавица.
И тогда ее прошибает мертвенный страх. Она застывает, как скульптура из снега, морозная плакса. Пауль ухмыляется:
— Не бойся, не трону. Просто согрею, ты же вся дрожишь.
Она и не боится близости — перегорело, стало пеплом. Другое внушает ужас: перед грудью Пауля вьется стайка мушек. Вечность работает в неполную силу, но и того хватит с лихвой.
— Сними… — просит она.
— Ах, вот оно что!
Пауль скидывает рубаху, обнажив жуткое, покрытое шрамами тело. На груди пузырится черное пятно. Он подносит к нему ладонь, шепчет слово — и клякса стекает с кожи, ложится в руку, превратившись в шарик тьмы. До странности крохотный — вдвое меньше, чем был у Рей-Роя. Пауль сует его под матрас.
— Теперь ложись, обниму.
