– Рассказывать особенно нечего, – начала она. – Я познакомилась с Хулианом более двадцати лет назад в Париже. В то время я работала в издательском доме Кабестаня. Сеньор Кабестань по дешевке приобрел права на издание всех романов Хулиана. Я начинала работать в административном отделе, но когда Кабестань узнал, что я владею французским, итальянским и немного немецким, он сделал меня своим личным секретарем, передав мне полномочия на приобретение заказов для нашего издательства. В мои обязанности входила также переписка с авторами и иностранными издателями, с которыми у нас были договоры. Так я и начала общаться с Хулианом Караксом.
– Ваш отец сказал, что вы с ним были хорошими друзьями.
– Мой отец, верно, сказал, что у нас с Хулианом была интрижка или что-нибудь в этом роде, не так ли? Если верить ему, я готова бежать за каждой парой брюк, как течная сука.
Такая откровенность и непосредственность буквально лишила меня дара речи. Я замешкался, стараясь придумать подходящий ответ, но Нурия, улыбаясь, покачала головой:
– Не обращайте внимания. У отца возникла эта идея после моего путешествия в Париж в 1933 году, когда я вместо Кабестаня поехала улаживать дела нашего издательства с «Галлимаром». Я провела в Париже неделю и остановилась у Хулиана лишь потому, что сеньор Кабестань хотел сэкономить на отеле. Вот вам и вся романтика. До того времени я поддерживала отношения с Хулианом только по переписке, решая обычные вопросы авторских прав, чтения корректуры и другие издательские дела. Все то, что я знала о нем или по крайней мере представляла себе, я почерпнула из рукописей романов Каракса, которые он регулярно нам присылал.
– Он рассказывал вам что-нибудь о своей жизни в Париже?
– Никогда. Хулиан не любил говорить ни о своих книгах, ни о себе. Мне казалось, он несчастлив в Париже, хотя Хулиан всегда оставлял впечатление человека, который не будет счастлив нигде. Честно говоря, мне так и не удалось узнать его поближе. Он не позволил. Каракс всегда был очень скрытным, иногда я думала, что его уже не интересуют ни люди, ни окружающий мир. Сеньор Кабестань считал его крайне робким и даже немного не в себе, но мне казалось, Хулиан жил прошлым, заблудившись в своих воспоминаниях. Он всегда существовал внутри себя, ради своих книг и в них самих, как добровольный пленник.
– Вы говорите это так, будто завидуете ему.
– Есть тюрьмы пострашнее слов, Даниель.
Я согласно кивнул, не вполне понимая, что она имела в виду.
– Хулиан рассказывал что-нибудь об этих воспоминаниях, о своей жизни в Барселоне?
– Очень мало. В ту неделю, что я провела с ним в Париже, он рассказал мне кое-что о своей семье. Мать Хулиана была француженкой, учительницей музыки. У его отца была шляпная мастерская или что-то в этом роде. Я только знаю, что он был крайне религиозным, человеком очень строгих правил.
– Хулиан ничего не говорил вам о своих отношениях с отцом?
– Знаю, что отношения у них были отвратительные. Началось все очень давно. Хулиан уехал в Париж, чтобы избежать армии, куда его намеревался отправить отец. Мать Хулиана пообещала, что прежде чем это произойдет, она сама увезет сына подальше от этого человека.
– Так или иначе, но «этот человек» был его отцом.
Нурия Монфорт улыбнулась, совсем незаметно, уголком рта, и в ее утомленном взгляде блеснула грусть.
– Как бы то ни было, он никогда не относился к Хулиану как родной отец, да и Хулиан его таковым не считал. Однажды он мне признался, что еще до замужества у его матери была связь с человеком, имя которого она так никому и не открыла. Он-то и был настоящим отцом Хулиана.
– Похоже на завязку «Тени ветра». Вы думаете, он сказал вам правду?
Нурия кивнула:
– Хулиан рассказывал, что рос, видя, как шляпник – именно так Хулиан всегда называл его – бил и оскорблял его мать. Затем он обычно приходил в его комнату и говорил, что Хулиан – плод греха, что он унаследовал слабый и никчемный характер своей матери и что он так и будет несчастным всю свою жизнь, неудачником в любом деле, за какое ни возьмется…
– Хулиан, должно быть, ненавидел отца?
– Время все сглаживает, остужая даже такие сильные чувства. Не думаю, что Хулиан испытывал к шляпнику ненависть. Но возможно, было бы лучше, чтобы Каракс чувствовал хотя бы это. Мне кажется, он потерял всякое уважение к этому человеку из-за всех его выходок. Хулиан говорил о нем, словно тот ничего не значил для него, как если бы шляпник остался далеко в прошлом, к которому нет возврата. Но ведь подобные вещи не забываются. Слова и поступки, которыми мы раним сердце ребенка, из-за жестокости или по неведению, проникают глубоко в его душу и обосновываются там навсегда, чтобы потом, в будущем, рано или поздно, сжечь ее дотла.
Мне показалась, что Нурия очень хорошо знает, о чем говорит, словно исходя из собственного опыта, и у меня перед глазами возникла картина: мой друг Томас Агилар, стоя перед своим августейшим родителем, стоически выслушивает его нотации и проповеди.
– Сколько лет было в то время Хулиану?
– Думаю, лет восемь-десять.
Я вздохнул.
