Мы помолчали, глядя на искры.
– Вчера вечером, расставшись с тобой, я написала письмо Пабло, – сказала Беа.
Я нервно сглотнул:
– Твоему жениху, младшему лейтенанту? Зачем?
Беа достала конверт из кармана сумки и показала мне. Он был запечатан.
– Я пишу, что хочу выйти за него как можно скорее, через месяц или раньше, и что хочу уехать из Барселоны навсегда.
Ее взгляд был непроницаем, а я дрожал от волнения.
– Зачем ты мне это говоришь?
– Чтобы ты сказал, отправлять его или нет. Потому я тебя сюда и позвала, Даниель.
Я смотрел, как она вертит в руках конверт, будто пару игральных костей. Она сказала:
– Посмотри на меня.
Я поднял глаза и встретил ее взгляд. Но ответить не смог. Беа опустила голову и ушла в конец галереи, на мраморный балкон над внутренним двориком. Я стоял и смотрел, как ее силуэт растворяется в дожде, потом бросился следом, догнал, вырвал из рук конверт. Ливень бил по ее лицу, смывая слезы и ярость. Я затащил ее внутрь и подтолкнул к теплу камина. Она избегала моего взгляда. Я бросил письмо в огонь, и мы смотрели, как бумага корчится на углях, как листки исчезают один за другим в клубах синего дыма. Беа встала на колени рядом со мной, на ее глазах были слезы. Я обнял ее и почувствовал ее дыхание на своей шее.
– Не урони меня, Даниель, – прошептала она.
Самый мудрый человек из тех, кого я знал, Фермин Ромеро де Торрес, объяснил мне как-то при случае, что нет в жизни ничего даже отдаленно сопоставимого с тем моментом, когда ты впервые раздеваешь женщину. Он не солгал, но и не сказал всей правды. Он ничего не сказал о дрожи в руках, превращавшей каждую пуговицу, каждую застежку в почти непреодолимое препятствие. О притяжении подрагивающей бледной кожи и первом касании губ. Ничего не рассказал, потому что знал, что чудо случается только однажды, и эта тайна из тех, которые, будучи обнародованными, исчезают навсегда. Тысячу раз потом мне хотелось воссоздать атмосферу того первого вечера в особняке на проспекте Тибидабо, когда шум дождя укрыл нас от всего мира. Тысячу раз хотелось вернуться и затеряться в воспоминаниях, от которых остался лишь образ, украденный у жара пламени: Беа, обнаженная и лежащая у огня, ее влажное от дождя тело светится. Тот открытый, беззащитный взгляд врезался мне в память навсегда. Я склонился над ней и провел по коже ее живота кончиками пальцев. Беа опустила ресницы и улыбнулась мне, уверенно и смело.
– Делай со мной что хочешь, – шепнула она.
Мне было восемнадцать, и нам обоим безумно хотелось жить…
Уже ночью мы вышли на улицу, в море синих теней. Гроза разрешилась холодной моросью. Я хотел вернуть ключ, но Беа взглядом велела оставить его себе. В надежде найти такси или автобус мы шли по бульвару Сан-Хервасио молча, взявшись за руки и не глядя друг на друга.
– Я не смогу увидеться с тобой до вторника, – сказала Беа дрожащим голосом, будто сомневаясь в моем желании видеться с ней.
– Буду ждать тебя здесь, – ответил я.
Было как-то само собой понятно, что нам следует встречаться только в этом старом особняке, потому что весь остальной город нам не принадлежал. Мне казалось, что, по мере того как мы удалялись оттуда, наша близость становилась все более эфемерной, что наши сила и тепло угасали с каждым шагом. Дойдя до бульвара, мы заметили, что улицы практически безлюдны.
– Тут мы ничего не найдем, – сказала Беа. – Лучше пойдем вниз по Бальмес.
Мы шли по улице Бальмес ровным шагом, прячась под кронами деревьев от дождя и по-прежнему стараясь не глядеть друг на друга. Порой Беа ускоряла шаг, словно желая оторваться от меня. На миг я подумал, что, стоит мне отпустить ее руку, Беа бросится бежать. Я все еще ощущал вкус ее тела, и больше всего на свете мне хотелось прижать ее в углу какой-нибудь скамьи, зацеловать, наговорить кучу смешных глупостей. Но Беа уже была не со мной. Что-то словно подтачивало ее изнутри, и тишина на самом деле была немым криком…
Я прошептал:
– Что с тобой?
В ответ она криво улыбнулась, испуганная, одинокая. Я увидел себя ее глазами: мальчишка, который считает, что завоевал весь мир за час, и еще не знает, что может потерять его за минуту. Я не стал ждать ответа. Кажется, я наконец начал приходить в себя. Понемногу стал слышен шум улиц, клубы пара вокруг уличных фонарей и светофоров словно обтекали невидимые стены.
– Нам лучше расстаться здесь, – сказала Беа, отпуская мою руку.
Огни стоянки такси светились на углу чередой светлячков.
– Как хочешь.
Беа наклонилась и коснулась моей щеки губами. Ее волосы пахли воском.
– Беа, – начал я еле слышно, – я люблю тебя…
Она молча покачала головой и приложила пальцы к моим губам, словно эти слова ее ранили. Сказала:
– Во вторник в шесть, хорошо?
Я кивнул и долго смотрел, как она уходит, такая неожиданно незнакомая, как ее фигурка скрывается от моего взгляда в такси. Еще один таксист, который с любопытством наблюдал за нами, подрулил ко мне:
– Ну что? Домой, командир?
Я покорно сел к нему в машину. Таксист разглядывал меня в зеркало, а я провожал глазами машину, увозившую Беа, два огонька в омуте тьмы.
