Принцесса внимательно смотрела на него.
— Конечно, мама ничего не сказала о возрасте шаха. Но она ясно дала понять, что чем больше я медлю с решением, тем хуже для меня. Несколько лет назад она отказала Зигмунду Корфу, который просил моей руки для своего младшего сына. Но теперь этот сын может плясать от радости. С мамы еще станется снова пригласить тех ничтожных велийских герцогов. Может, мне не стоило так жестоко шутить над ними? Хотя лучше суридец, чем велийцы. Эти их постоянные перевороты. Никак не поймешь — то ли на троне король, а то ли сапожник. Мама утверждает, что нам выгоден брак с Тусаром. Не знаю, в чем там дело. Могу только представить, как это скучно — разбираться в политике. Мама в свое время вышла за отца, потому что он ей понравился, и ей хотелось замуж. А меня пытается похоронить заживо! Я не позволю какому-то мужу командовать мною и решать, что мне делать! — Вильгельмина выбралась из объятий Карла, вскочила и злобно пнула кресло. — И этот бал! Надо будет назло всем обрядиться в самое неудобное и роскошное платье с корсетом по тусарской моде. И обязательно соорудить высокую прическу. А потом оседлать Шатци и ускакать куда подальше.
Карлу не было известно о личной жизни ее величества Фредерики, но одно он знал точно: кронпринцесса рано или поздно выйдет замуж за одного из кандидатов. Услышав о том, что королева торопится с обручением, придворный лекарь ощутил знакомый липкий страх. Руки Вильгельмины, обнимающие его, казались стальными обручами, увлекающими его в холодный и сырой гроб. Нет ему места среди принцев, шахов и прочих женихов. Возможно, привязанность к нему Вильгельмины является косвенной причиной того, что она отвергает кандидатов. Ведь должна же она чувствовать симпатию хоть к кому-нибудь помимо коня Шатци, борзых и ручного сокола? Вдруг принцесса влюблена в него? И скоро это дойдет до королевы, потому что во дворце все тайное обречено стать явным. И королева выберет политику, потому что жизнь простого лейб-лекаря с нею не сопоставима. Ему необходимо подумать. И чем быстрее он это сделает, тем целее будет его драгоценная голова.
Жизнь в этот день не ладилась. С утра поступило донесение, что в кладовую снова пробрались крысы и уничтожили добрую треть припасов, а ближе к полудню выяснилось, что половина из них была съедена и выпита не в меру усердными стражниками за время ночного дежурства. Крыс оправдали и решили пока оставить в покое, а обжор строго наказали. Они продолжали обвинять крыс, за что получили возможность встретиться с несправедливо обиженными животными в камере, куда их отправили отдохнуть и сбросить лишний вес.
Во второй половине дня один из них умудрился чем-то отравиться, а так как лекаря на месте не оказалось, то пострадавший пригрозил подать жалобу «наверх».
Написанную неграмотными каракулями бумажку пришлось показать секретарю судейского совета, а потом с чистой совестью выбросить. Страшно подумать, что скажут судьи, если к ним прийти с таким никчемным делом!
Однако заключенному к вечеру стало хуже, а его сосед выл, что Хор наказывает их за чревоугодие и обман. Пришлось вызывать гвардейского лекаря. Тот долго не хотел идти, говоря, что не нанимался лечить тюремную охрану, в которой к тому же большая часть страшные пропойцы. «Залейте ему спирт в глотку — сразу взбодрится». Уговаривать его, а после возиться с ноющим больным пришлось, конечно же, самой. А ближе к ночи пришло письмо из поместья, в котором сестра ее покойного мужа в довольно резких тонах сообщала, что неделю назад ей пришлось уволить очередного воспитателя «этого дерзкого мальчишки».
Капитан Ингрид Рихтер, в прошлом офицер лейб-гвардии, а ныне начальник городской тюрьмы, ускорила шаг, стараясь быстрее миновать освещенные людные улицы. Сегодня ей никого не хотелось видеть, особенно счастливых и довольных людей. Так на чем она остановилась? Ее сын довел очередного воспитателя, а золовка ехидно поинтересовалась, когда же, наконец, она перестанет скрывать ото всех, что ее разжаловали. В такие моменты Ингрид как никогда желала выгнать гадкую сплетницу и завистницу, однако за поместьем и сыном должен был кто-то присматривать. И раз семья, в которой она выросла, не собиралась этого делать, пришлось обратиться к семье покойного мужа.
