— Мы разоримся. Я сам выберусь.
— Не уверен. В благополучном Илеханде последнее время неспокойно.
— Можно подумать, у нас будет лучше, если я внезапно появлюсь. Паши, наверное, уже успели съесть друг друга.
— Будет, и ты сам об этом прекрасно знаешь. Значит, я зря приготовился взывать в очередной раз к твоей совести? Ты решил вернуться?
Узник тихо рассмеялся и долго молчал. Потом вздохнул и продолжил ровным голосом.
— Да. Но это решение, к сожалению, не может повлиять на мое мнение о себе. Ты сам видел, насколько я мудр, умен и ответственен. Я могу тысячу раз пожалеть о своих поступках, только надо было просто не совершать их. Дядя был прав — я как был, так и остался избалованным ребенком. Еще и злопамятным к тому же. Не самые лучшие качества для повелителя. Ты смирился со смертью отца и смог жить дальше, а у меня не получилось.
— Я… — секундное замешательство. — Разве в этом сейчас дело?
— Или я ошибаюсь?
— Нам надо вернуться домой. Я вытащу тебя из этой кошмарной норы…
— В первую очередь я не позволю тебе рисковать собой, независимо от того, собираюсь я вернуться или нет.
— Тебе придется смириться.
— Повторяю тебе — деньгами здесь ничего не решить. Одно дело заплатить стражнику за свидание и совсем другое за организацию побега. Никто из местных на такое не пойдет. Я пытался добиться встречи с королевой, или хотя бы генералиссимусом. Бесполезно. Мне не дают даже возможности написать письмо!
— Здесь что-то происходит. Дворец сейчас напоминает ощетинившуюся крепость, а весь гарнизон, вплоть до последнего гвардейца-пьяницы, словно воды в рот набрал.
— Ты представляешь, что будет, если тебя поймают?
— Тогда придется признаваться.
— Ты с ума сошел!
— От кого я это слышу?
— Не одному же тебе твердить мне про мои обязательства. И вообще я считаю, что мое место тебе подходит больше.
— Твое… что? Ты прекрасно знаешь, что я не могу!
— Дядя давно размышляет над этим. Проблема в том, чтобы убедить в этом совет.
Гость хотел что-то сказать, но, судя по звуку, поперхнулся воздухом.
— У меня есть один вопрос, — сказал узник. — Фике сильно страдает?
— Она хочет освободить тебя, — глухо ответил гость.
— Ей не нельзя в это вмешиваться. Я не хочу, чтобы и она попала сюда.
— Вот и скажи ей об этом сам.
— Не надо меня шантажировать. Следи за тем, чтобы она сидела на месте.
— Она все равно не послушает меня. Я удержу ее от штурма тюрьмы в одиночку, если ты это имеешь в виду. Но сам пойду другим путем.
— Я запрещаю тебе!
— У тебя все равно нет другого плана. — По голосу узник понял, что его собеседник упрямо вздернул подбородок.
— У меня появляется желание позвать стражу и сдаться прямо сейчас! Ты совершенно невыносим в своем упорстве!
Он почти кричал в полный голос, и издалека послышались голоса и шаги стражи. Гость поспешил исчезнуть, узник услышал только тихое шуршание, однако успел сказать вслед:
— Удачи тебе.
После этого он откинулся на своем жестком ложе, притворившись спящим.
Подоспевшая стража шныряла по углам, пытаясь обнаружить нарушителя спокойствия. Не найдя даже самой тощей крысы, угрюмые вертухаи принялись расспрашивать заключенных. Те, сонно хлопая глазами, говорили, что голос слышали, но никого не видели. Наконец, один из них понял, чего от него хочет стража, и возмущенно проговорил:
— Знаю, кто кричал, это вон тот псих напротив. Всегда был со странностями, а теперь принялся сам с собой разговаривать.
В свете факелов «псих» спокойно лежал на нарах и, похоже, спал.
— Эй, ты!
Заключенный не отреагировал.
Стражникам не очень хотелось возиться ночью с непонятным узником, на которого и раньше жаловались. Они потоптались, позевали и собрались уходить, предварительно еще раз осмотрев помещение.
— Лучше бы увели его, когда-нибудь он вырвется и зарежет тут всех.
— Ты мне что ли приказывать будешь? — рявкнул старший караульный. — Договоришься у меня, отправишься в Башню на опыты, как в старые добрые времена. — Он обвел взглядом камеры. — Еще раз услышу недовольство — посажу с этим. — Он кивнул на «психа». — Спать всем!
Стража удалилась, не слыша уже недовольного бурчания дерзкого заключенного, и не заметив, что спящий «псих» скрывает в уголках губ улыбку, а в ладонях прячет маленькое зеркало.
Он проснулся от того, что кто-то орет ему прямо в ухо и трясет изо всех, надо сказать, немаленьких сил.
— Да прекратите же, — пробормотал он, вяло отбиваясь.
— Если ты сейчас же не проснешься, я задушу тебя!
Голос был знакомый, и он помнил, что угрозы, исходящие от него в большинстве случаев приводились в исполнение. Он открыл один глаз. Так и есть — растрепанные волосы и злое и встревоженное бледное лицо. «Интересно, она умывалась с утра? Или уже не утро?», — пронеслись в голове рассеянные мысли. Во сне снова приходил отец и рассказывал какую-то длинную интересную историю. Только теперь он был не в погребальном облачении, а в праздничном наряде. Дослушать историю отца помешала несносная девчонка.
— Все, перестань, я проснулся. — Он открыл второй глаз, потянулся и сел. — Что ты хочешь?
