Понимая, что разбитая рожа будет заживать слишком долго, Конор впустил внутрь своей хижины волхва, когда тот неожиданно решил заявиться с корзинкой, полной лечебных мазей и трав. Учитывая, что старик пришёл только глубокой ночью, когда все спали, у него не было сомнений в том, что Белогор хотел остаться незамеченным для остальных. Мало кто одобрил бы его поступок.
Конор не стал задавать вопросов. Смиренно принял жжение лекарств и прикосновение чужих рук. Закончив, Белогор пообещал, что к утру останется лишь пара синяков, и торопливо убрался, оставив ему небольшой запас мази на всякий случай. В бескорыстность такого визита Конор почти не верил, но не стал размышлять над этим. Кто знал, какими мотивами руководствовался старый волхв, предпочитавший людям общество леших и деревьев.
Убранство его хижины оставляло желать лучшего. Стены из прогнивших досок были такими тонкими, что вряд ли бы выдержали встречу с ветром чуть посильнее, чем тот, который носился по Траквильскому лесу, едва пошатывая деревья. Постелью служила шаткая низкая кровать с погрызенным мышами матрасом и дырявым покрывалом. В старом комоде сохранился всего один ящик, поэтому большая часть вещей Конора лежала на полу. Ему дважды предлагали переселиться в крепость, так как домик достался ему самый убогий, в котором никто не жил лет, наверное, двести. Конор отказался бы и в третий раз. Ничто не было сейчас ценнее уединения.
Надо отдать должное, волхв попытался скрасить его существование в лачуге. Он прислал учеников, чтобы те прибрались и выгнали всю живность, залатали немного матрас и починили пол в углу, забив новые доски. Сегодня они принесли комплект свечей и небольшой котелок, так как Конор ни разу не появился в столовой крепости. Ему пока хватало припасов из Солинмарка, ну а свечу он зажёг только для того, чтобы посмотреть в своё отражение в маленьком осколке зеркала, которую потом сразу потушил.
После ухода волхва Конор лежал в кровати, закинув руки за голову. Сейчас было самое время для сна, но он не мог уснуть. Слишком тяжелые мысли бродили в голове, а перед распухшими глазами мелькали отрывки прошедших дней.
Давно ему не давали кров без всякой платы. В какой-то момент он подумал, что совсем одичал, пытаясь отгородиться от доброго отношения к нему. Но нет. Он просто старался быть от крепости и людей в ней как можно дальше, чтобы не пересечься ненароком с полукровкой.
А ведь она справилась. Прыгнула в озеро и выжила. Он перестал сомневаться в её успехе, когда заметил непоколебимую уверенность на лице Белогора. Он знал, что у неё получится, и заразил этим Конора.
Но видеть, как её бездыханное тело лежит возле воды, покрытое озёрным илом, а вокруг никто не пытается ей помочь, вернуть к грёбаной жизни, было выше его сил. Он едва остановил себя в тот момент. Он хотел броситься к ней, ударить кулаком в грудь, привести в чувство, чтобы она открыла глаза и посмотрела на него, как в тот день, когда он вытащил её из ледяного озера, — ошарашенно и жутко. Прошла вечность перед тем, как она очнулась и выкашляла всю воду сама, уже заставив Конора поверить, что умерла. Просто сдохла, бессмысленно и мучительно, в угоду древним традициям поехавших крышей волхвов.
Те слова вылетали из его рта сами собой, но он не жалел о них. Обычно он контролировал то, что вертелось на языке, но ему пришлось приложить немало усилий, чтобы оставаться внешне спокойным и безучастным ко всему, что происходило на озере. Проследить за своей речью силёнок не хватило, и за это он получил.
Он терпел, когда она лупила его по морде, хотя ощутил вспышку злости. Ударить в ответ он не мог. Просто потому, что это было бы нечестно. Она была измотана этим своим Обрядом, тот страх, что преследовал её, когда она только стояла перед озером, слушая церемониальные бухтения волхвов, сохранялся в её глазах и когда уже всё было позади.
Хотя, кому он врал? Эти удары были её прикосновением, жестоким, но желанным. Он жаждал дотронуться до неё с тех пор, как только увидел. Помилуй Один, он был рад этим затрещинам… Что с ним такое? Он испытывал извращённое наслаждение, находясь снизу неё и получая по лицу. Он питался её яростью, как пиявка кровью, поглощал её всю, исцеляясь от собственных чудовищ внутри.
В следующий раз он ей такого больше не позволит. Сегодня он решил: пусть бьёт. Пусть горит этой злостью. Только бы не выстроилось между ними вновь то, что он собственноручно сломал, скрыв от неё правду.
Пары слов хватило, чтобы она осознала, что между ними больше ничего нет, кроме обоюдной ненависти. Его стратегия работала.
