Куда проще резать людей мечом, разбивать им головы и лица. В схватке со знатью в дело идут скрытые угрозы, слова, опускающие в грязь, и много сладкой, тошнотворной лести. Сьюзан Коул не достойна даже ее.
– Уж по крайней мере я не таскаюсь за человеком, который давно ко мне охладел.
Я удержался от того, чтобы не пришпорить коня, заставить ее бежать или кричать вслед. Она не отступилась: шла по левую сторону, почти касаясь плащом моего сапога.
– Не льстите себе. У меня свои заботы, свои задачи в Эритании. – Она поправила волосы, убрав их с плеча. – Семья – вот что важно. Впрочем, что вам-то об этом знать?
Я усмехнулся и будто случайно увел коня в сторону. Сьюзан отшатнулась.
– Ах, семья. Что же, надеюсь ваш отец в восторге и очень гордится вашими успехами. Кстати, как его здоровье?
Ответа не последовало. Возможно, Сьюзан устала портить мой день. Возможно, я испортил ее день гораздо больше. Так или иначе, на смотр я отправился лишь в сопровождении охраны.
И замерли птицы, и притихли голоса. Примерзли солдатские стопы: друг к другу, к земле. На широком поле перед Волоком собрались люди, готовые драться по чужой прихоти.
– Начнем обход, сир Лэйин?
Я все меньше понимал, для чего нужны сержанты. Брегель держал гроссбух в правой, над корешком торчал безжизненный, полый палец перчатки. И чем он его набивал?
– Начнем, – сказал я, будто оставался какой-то другой выбор.
Кривая шеренга уходила вдаль, и вытоптанное, неровное поле возвышало одних солдат и опускало других. Самые нетерпеливые привставали на цыпочки, чтобы рассмотреть нас с сержантом. Другие стояли так, чтобы их не заметили.
– Двадцать семь, двадцать восемь, – громко и нудно считал Брегель.
При сборах два года назад, под Хенгистом, солдаты стояли в очереди, умудряясь меняться снаряжением, чтобы стребовать плату выше. Никто не запоминает лица. Сколько смельчаков получили двойную плату?
– Три сотни и семь, три сотни и восемь…
Войско потеряло еще пятерых в дороге на Волок. Страшно представить, какие припасы отправились вместе с ними.
Я стоял под теплеющим солнцем полудня и впервые задумался о том, кто в праве высечь ставленника Восходов. И полагается ли ему петля за разом пропавшие припасы?
– Три сотни… э-э… – Брегель дошел до рядов с невольниками, – и восемьдесят шесть…
Вместе с прибавкой от каменоломни мы перешагнули за четыре сотни. Малая и, возможно, единственная победа Третьего похода.
– Все здесь, сир. Прикажете выдвигаться?
Сержант полагал, что все не любят или не умеют считать, как и он сам. Я обвел войско взглядом. Кто эти славные творцы, что создают фрески и полотна, столь отличные от яви?
Если повезло, сотня владеет луками. А если сошлись все звезды, то у дюжины найдутся арбалеты. На достаток стрел, конечно, надеяться и не стоило. Вот они, Восходы, во всей красе.
Застенчивый Лавель, холеный юноша из стражи Оксола, неведомо за какие заслуги отправленный прозябать на болотах вместе со мной. Урфус, самый надежный человек по части того, что все превращает в резню. Родрик, высокий и задумчивый рыцарь, дюжину лет отслуживший в личной гвардии Энима. Моя единственная надежда или последняя горсть земли на могилу моих надежд. Ловец ворон, господин Вайн – сын Энима, первый в очереди на то, чтобы сжить меня со свету. В этом мы с Рутом сошлись.
И Кромвель. Здесь двух мнений и быть не могло. Кого он набрал, впопыхах собираясь на созыв, – это еще предстояло выяснить.
С самого края в строю, не получившие серых портков, достойного оружия и каких-либо почестей, стояли мои новобранцы. Впереди всех – Обух, старший и смышленый, в меру угрюмый воин. Он вечно щурился, что добавляло внушительности вкупе со шрамами. При нем хмурилась тройка самых верных – приземистый простак Шестерня; гордец с обожженной шеей, чье прозвище я не услышал; и пронырливый Дичок, что был Обуху за сына.
В стороне постаивали и те, кто авторитетов не признавал, опасаясь лишь грубой силы. Шишак, прозванный таковым за нездоровый интерес ко всякой женщине. Дородный Круп, который явно мог потягаться с мулом, и Задавала – паренек, возомнивший о себе невесть что, хоть положительно отличался от всех одним лишь ростом.
Тридцать одна жизнь, которую я отнял у Волока. Воры, безбожники, должники, бывшие наймиты. Люди, потерявшие имена и право воли. Многие из них провели на каменоломнях годы, честно зарабатывая на хлеб, а затем угодили в невольники под началом Эдельберта.
– Сир Лэйин? – отвлекал меня Брегель.
Я отвел коня на возвышенность, хоть и оттуда видел не всех солдат. Солнце грело мне спину, а лица, напротив, щурились, отворачивались, прятались под козырьком ладони. Я промочил горло из фляги и обратился к четырем сотням:
– Если быстро управимся, еще до осени вы вернетесь домой героями.
А я – к своей скучной, размеренной, сытой жизни без тревог.
Ребята Урфуса переглянулись. На их вкус, грабить деревни как можно дольше – вот она, первая награда. Если верить докладам, их ждет страшное разочарование – Эританию обобрали еще полвека тому назад, и с тех пор на болотах не видели перемен.
– Слушайтесь приказов, и все уцелеют. Это понятно?
