Войско отозвалось, точно вялый, подстреленный олень. Видит небо, в речах я был несказанно плох. Возможно, нам и впрямь позарез необходимо найти богослова.
– Тогда выдвигаемся, – сказал я.
Что тут еще скажешь?
Деханд нагнал нас и еще долго пытался подобраться к моему коню. Ему мешала самая малость – дюжина каменотесов, носильщиков и воров.
– Господин Лэйн! – с явным недовольством обратился он.
Редкое дело – услышать полное обращение от Деханда. Я сделал вид, будто не услышал. Небольшое веселье в дороге – разве я того не заслужил?
– Господин… Лэйн! Да пропусти же ты меня, я его телохра…
– Че-то мне об том не говорили, – будто уловив мое веселье, отозвался Шестерня. – Ты покричи погромчее, того гляди и дождешься…
Я услышал, как Деханд подозрительно примолк. Пришлось обернуться. Дела плохи – у уже невеселой двоицы руки покоились на оружии.
– Деханд? – я остановил коня. Тут же образовался затор. – То-то я думаю, кого не хватает…
– Пустить его, сир? – Шестерня, пусть и не был семи пядей во лбу, но приказам следовал безукоризненно.
– Да.
Лицо Деханда напоминало поседевшую задницу, когда он подвел своего коня к моему.
– Прошу извинить, – неискренне буркнул он. – Еще мгновение назад вы были у меня перед глазами, а затем…
Чем хороша долгая дорога, общее дело – все маски сброшены. Я дернул плечами:
– Я уже стал привыкать к твоему отсутствию. Не заметил, как мы разминулись после завтрака.
Деханд захлопнул рот, недобро оглядел мою свиту – та ответила взаимностью! – и тихо произнес:
– Мне жаль, что я подвел вас.
Брехня от первого до последнего слова. В отсутствие госпожи Деханд был способен исключительно на оправдания. Я не стал принимать его извинения, ехал молча. Деханд на долгое молчание не расщедрился:
– Господин, могу ли я спросить, для чего вы провели головорезов в наш лагерь?
Новобранцы хорошо слышали все, что им требовалось. Я ответил, не пытаясь ничего скрыть:
– Удивительно надежные люди. – Я встретил взгляд Деханда. – Уж теперь я смогу помыться в одиночестве.
Волнение расписало его лицо. Он зачем-то продолжал говорить тише:
– Миледи Коул не из тех, кому можно отказывать…
Мне захотелось выбросить его из войска, оставить на дороге вместе с двумя нахлебниками. Но я повременил.
– Нет в жизни ничего проще, чем отказать кому-либо, Деханд. Если есть пара яиц, конечно.
Шестерня загоготал, и уж насколько я разбирался в людях – сделал это весьма искренне, от всей своей простецкой души. Смех подхватили. Посрамленный Деханд не пытался обелить свое имя, не вступал в споры – теперь молча следовал в самом хвосте с «головорезами».
Так мы углубились в хвойный лес, в скором времени обратившийся в старые осины. Те поредели, и дорога ширилась. Посреди едва езженной колеи мы застали россыпь камней. Бывшая застава, если уж верить Эниму.
– Все выколотили, начисто, – подал голос Обух. – Вона чего осталось – ничего!
И сплюнул. С точностью у Обуха проблем не было: строительный камень, явно завезенный из невольничьих ям, не один год раскалывали на куски поменьше. Так от заставы осталось немного щебня и совсем негодное основание. Мы прошли давнюю границу, и камни хрустели под сапогами войска. Эританией еще не пахло, но в воздухе кружило такое количество гадов, какое редко встретишь у летнего пруда в жару.
– Тьфу, на хер, – размахивал Шестерня перед своим лицом.
– Теперь всегда так будет? – бормотал Дичок, рассматривая, как в пальцах бьется жирная голодная муха.
К нам тотчас прибился сержант. На его лбу, надувшись от крови, тоже сидел гад.
– Ух, зар-раза, – Брегель размазал кляксу над бровями. – Все у них как у нелюдей. Упыри, всякое утопье гуляет…
Шестерня покосился на него и простодушно ляпнул:
– Сказки энто все, ваше сиятельство, или как вас там верно…
Сержант Брегель натер лоб до красноты – крови там уже не осталось.
– Сказками зови, пока сам не увидишь! Все у них как у зверья. Проклятые земли.
– А вы упыря видали, ваше благородье? – вклинился Обух.
Я смотрел по сторонам: из сплошного массива земли тут и там появлялись лужи. Чем дальше мы шли, тем больше густой воздух холодил щеки. Причудилось, что в темной воде что-то шевельнулось на миг и тут же исчезло.
– Упыря ему подавай, – заворчал Брегель. – У них там убивают женщин, насилуют мужчин и грабят детей!
На последних словах голос его возвысился. Обух что-то пробормотал и уставился под ноги.
– Кого-кого насилуют? – заинтересовался Шишак.
Его прервал Шестерня:
– И энто вы все тоже своими глазами повидали, благородье?
Брегель весь залился пунцом. С правого фланга к нам присоседился Рут, удивительно трезвый и злее всякого комара. Взгляд у него был – точно бы искал, чьей крови напиться.
– Вы уж звиняйте, но некоторых женщин я бы и сам того, – сознался Шестерня.
Все подумали о чем-то своем.
– Нет, ну, некоторых можно, – вдруг согласился сержант. – А что до нас с вами… Как вы себе представляете такое поругание? Это же кем надо быть?
– Обух могет, – хохотнул Круп, явно не признающий авторитеты. – Он у нас, считай, что слепой. Ему и девка, и старик – все одно.
