– Помолчи. Затем старуха легла на пол в собственной спальне и тихо истекла кровью.
Гант что-то промычал, я сделала шаг вправо, поравнялась со сторожем.
– Старик, нанятый для единственного дела – беречь нанимательницу, – ничего не услышал и не увидел, кроме юных визитеров.
Сторож Льен даже не поднял глаза: обреченный и пустой взгляд. Я занялась клерком, вернувшись на пять шагов назад.
– Огромный сундук на шесть тысяч золотых появился в Волоке, точно снег летом. Появился в городе, разоренном двухлетней войной. Ровно в тот миг, когда понадобился человеку, который растерял всех друзей и богатства.
Я шагнула вправо, к пустому месту на стене. Там не хватало самого Руфуса Венира. Теперь и все деньги банка не позволят мне приковать его в углу и задать десяток вопросов, от которых он не сможет отбрехаться.
Гант что-то промычал. Мой палец поднялся вверх.
– Старуха-самоубийца, исчезающий человек, деньги кочевников и эританцев и все богатства Волока в одном сундуке…
– Ну и история, миледи! – напряженно улыбнулся Джереми, который явно слишком долго держался, чтобы смолчать.
– Чувствуете? – Я потрогала кончик носа перчаткой. – Смердит ложью. Предательством. Чудесами.
В подвале слышался скулеж, урчание в желудке со стороны беспризорников, чавканье Вуда. Струился липкий гнусный запах пота, усиливающийся с каждой минутой. Собачий страх. Обрывки рубахи Ганта и клерка промокли от шеи и подмышек до брюха. В подвале стояла прохлада.
– Кто-то из вас уверен, что знает меня. Так скажите, чем славится семейство Коул? – Я вздернула подбородок.
«Повешениями», – сказали бы в Криге.
«Неслыханным богатством», – ответили бы разоренные графы.
«Властью, банками в городах Воснии, количеством наемников среди охраны и доносчиком в королевской спальне», – судачили бы в толпе.
«Врагами», – заметили бы сами наемники.
Узники, впрочем, ничего не могли сказать. Только мычали в кляпы.
– Мой отец говорил, что разум – главное в человеке. Поступай по уму, и все будут в достатке – я даю кучеру деньги, он отвозит меня в соседний город. Крестьянин платит господину – и живет на своем отрезке, зная, что его охраняют. Стремление к взаимной выгоде, процветанию – в нашей крови, – все слова пролетали мимо псов. Я вздохнула. – Коул – это надежная сделка. Удобный и ясный договор. Со всяким долгом можно расплатиться… тем или иным способом. Или искупить вину, – я приподняла бровь. – Потому я спрашиваю вас в последний раз. Очистите совесть. Вуд!
Горец подвинул языком что-то за щекой, обошел узников и неторопливо подкатил небольшой стол в центр комнаты. Так, чтобы всем было видно, что там.
Из центра столешницы поднимался пар.
– Иногда разумных людей путают с добряками.
Я осмотрела узников, заглядывая каждому в глаза. Ни одна из собачьих жизней не стоила больше, чем жизнь матери или отца. Чем моя жизнь.
– Последний шанс, – повторила я. – Кто скажет правду, будет выпущен на свободу.
Стоило начинать с детей. Поступи так, и про тебя скажут: «Такой человек не знает жалости». Я посмотрела на веснушчатого, скрестила руки на груди, отвернулась и прошла к старику.
– Я слушаю. Очень внимательно.
Джереми стащил кляп ниже, повозившись. Первым делом старик отдышался: похоже, у него был заложен нос.
– Миледи, да благословят вас боги, клянуся всеми небами и землей, што не слыхал и не видал ничего, окромя того, что уж было сказано…
Я отступила на шаг назад:
– Неправильный ответ.
Вуд подкатил конструкцию к старику. Зачерпнул большим ковшом воду.
– Миледи, послухайте, какой толк мне брехать, коли…
Кипящая вода полилась на его макушку, и старик закричал, сотрясаясь всем телом. Жмурил глаза, тряс розовеющей головой, а струи воды стекали по его шее, плечам, груди.
Джереми ловко заткнул его пожеванным кляпом, и вопли сменились визгливым мычанием.
Я посмотрела на узников. На лицах забрезжили первые лучи осознания. Больше, конечно, там виднелся ужас. Те часто шли рука об руку.
– У нас еще много дров и воды, – заметила я. – Но мое терпение не безгранично.
Следующим шел Гант. Мы встретились взглядом, и его глаза мне совершенно не понравились. Кляп вышел с влажным звуком, Гант откашлялся, и длинная нить слюны протянулась от его губ к полу.
– Я готов… кхе… поклясться своей жизнью, что старуха убила себя сама. Хотите – убивайте сразу, но я не солгал вам.
Нет, мне совершенно не нравился этот взгляд. Два шага назад, скрип колес, зачерпывание воды. Шипение, вой, мычание. Псы совершенно не ценят свою жизнь. Пожалуй, это одна из причин, почему она никогда не станет стоить больше.
Я сместилась левее. Глаза клерка покраснели и так подались вперед, что казалось, вот-вот нам придется подбирать их с пола.
– Миледи, – прохрипел он, едва Джереми вытащил тряпку, – я получил письмо недавним утром. Про деньги! Да, да, – он затряс подбородком, – шесть тысяч. Но я не могу, мне не дозволено…
Я отошла на два шага назад.
– Пощады, миледи! Я поклялся, что…
Вода попала ему в рот, и он хрипел и визжал, а грузные щеки подпрыгивали и мотались из стороны в сторону, покрываясь уродливыми волдырями.
– Что ж, это уже что-то, – я потерла предплечья.
