Тени незабытых предков полностью

… Поезд должен был с минуты на минуту тронуться, как вдруг в соседнем купе какая-то дама обнаружила, что забыла в зале ожидания ключик от чемодана. На перроне – никого, только старый крестьянин в кожухе. «Голубчик, будь так любезен, сбегай-ка в зал ожидания, там на столе я оставила ключик…» «Голубчик Толстой» бежит и успевает вовремя принести даме ее ключик. Дама достает кошелек и подает ему гривенник. Толстой спокойно принимает его и снова подходит к знакомой графине, которая, смеясь, громко говорит ему: «Так сколько Вы заработали, граф?» Дама внимательно осматривает подозрительного крестьянина, покрывается краской и просит Толстого вернуть ей гривенник. «Нет уж, не верну, я его честно заработал», – весело говорит Толстой и покидает перрон.

Юмор не оставил его и в старости. Однажды он рассказал, как ему было хорошо на прогулке. «Когда я выехал на коне, мне было 79 лет, когда подъехал к лесу, я почувствовал, что мне 70, потом появились лес, солнце, пруды, тишина – и мне вдруг стало 40 лет. Благодарение Богу, я воротился тридцатилетним». Старость, казалось, не угнетала его. «Как хорошо быть восьмидесятилетним, – сказал он однажды за столом. – Человек не строит планов, что, мол, сделает то-то и то-то, он просто живет. Нынче какая-то эпидемия – упорядочивать жизнь других, а самому жить плохо».

Натолкнувшись на эти материалы, я стал размышлять: а в какой мере можно доверять основательности и точности газетных и журнальных публикаций? Конечно, интервью и беседы, появляющиеся на газетной полосе «по горячему следу», обладают в сравнении с мемуарами, сочиняемыми через много лет, своими достоинствами. Трудно возлагать надежды на столь капризный, субъективный и избирательный инструмент, как человеческая память с заметными подмесями воображения. Лишь в тех случаях, когда в основу воспоминаний кладутся дневниковые записи, непосредственно приближенные к памятной встрече, можно рассчитывать на их достоверность. Интервью же – прежде всего фотографический портрет, мгновенный снимок с натуры. Интервьюер, как правило, точно фиксирует и то, как выглядел Толстой, и выражение его глаз, его одежду, обстановку, тысячу других, казалось бы, летучих, исчезающих мелочей. Вооружившись карандашом и блокнотом, корреспондент обыкновенно ведет живую запись или на худой конец запечатлевает беседу через день-два, «по свежему следу».

– Из двухсот разысканных интервью в книгу, однако, включено чуть больше половины – 106. Вы их просеивали по принципу достоверности?

– Несомненно. И с учетом того, опровергались ли они Толстым или его окружением. А такие случаи бывали. Кроме того, немало печаталось интервью, скажем так, легковесного характера, этим почему-то особенно грешили одесские репортеры. Удалось установить, что Толстой иногда правил текст своих бесед по гранкам. Целый ряд журналистов, например, С.П. Спиро из «Русского слова», Ю.Д. Беляев из «Нового времени», Н. Чудов из «Орловского вестника», прежде чем напечатать, присылали текст Толстому. Я даже нашел одну гранку (она, кстати, не учтена в полном собрании сочинений) того интервью, где Толстой, отвечая Беляеву, рассуждает о театре, о Горьком и его пьесе «На дне». На полях этой гранки множество собственноручных вставок, вычерков Толстого, то есть можно сказать, что это авторизованный текст.

– Вслед за российскими вы принялись за иностранных интервьюеров, и я подозреваю, что эта задача была еще сложнее первой.