Тени незабытых предков полностью

– Он поддерживал свободную беседу, отвечал на любые вопросы, иной раз даже на те, которые ему казались пустяковыми. Но любил, когда ему задавали вопросы о самых главных для него вещах, связанных с его миросозерцанием, с его представлением о людях, вере, цели жизни, о душе. И такие вот религиозно-философские монологи Толстого запечатлены во многих интервью. Когда читаешь эти материалы подряд, возникает ощущение, что ты наблюдаешь живого Толстого, видишь, как он одет, как двигается, как разговаривает, кто рядом с ним в данный момент, даже что лежит на столе… Ты слышишь его голос, узнаешь, что он думает по тому или иному поводу. Тех, кто мало знаком с полным противоречий, парадоксальным и ярким способом мысли Толстого, многое способно ошеломить и, может быть, более всего – отсутствие почтения к авторитетам.

Из интервью Уго Арлотта, газета «Джорнале д’Италиа» (Италия), 1907 г.

– Какие писатели нравятся вам среди французских и итальянских авторов?

– Среди французов – Анатоль Франс и Мопассан.

От Мопассана он буквально в восторге, и когда я спрашиваю, как же он, столь строгий моралист, отказавшийся во имя нравственности от прошлых своих творений, может восторгаться Мопассаном, он отвечает мне буквально следующее:

– Un vrais talent est toujours moral malgre’ lui. – Истинный талант всегда нравствен вопреки себе (фр.).

Я думаю про себя, что, к счастью, моралист не окончательно убил в Толстом художника. Из итальянцев он с воодушевлением отзывается о Мадзини. Это все. Я называю имя Кардуччи, но остается впечатление, что он знает его лишь понаслышке.

– Что вы думаете, граф Толстой, о Данте, этом поэте человечества?

Он смотрит на меня, как будто колеблясь, затем, набравшись решимости, говорит:

– Итальянцы, наверное, станут мне врагами, но я должен сказать то, что думаю и чувствую. Я не понял этого произведения Данте. Более того, читая «Божественную комедию», я не мог преодолеть страшную скуку. Скажите мне откровенно, вы в ней понимаете что-нибудь? Что вы находите в ней прекрасного?

Эти слова, оскорбившие во мне самые высокие и святые чувства, звучат в моих ушах богохульством, и я не могу скрыть от Толстого впечатления, которое они произвели на меня.

– Сколько на сегодня разыскано зарубежных интервью?

– Около сорока. Двадцать шесть из них подготовлены основательно. Остальные ждут своего часа. Это сложная работа.

– Есть ли у вас ощущение, что они чем-то отличаются от интервью, данных отечественным журналистам?

– Просто зарубежные журналисты были более профессиональны, этот жанр сложился на Западе еще в середине XIX века, а у нас, повторюсь, только к 80-м годам. Именно в это время начинается настоящее паломничество к Толстому из-за рубежа. Особенно часто приезжали американцы. Толстой, кстати, очень интересовался американской философией освободительного периода, он говорил, что есть нечто общее в процессах, происходящих в Америке и в России. Затем хлынули французы, англичане, японцы, норвежцы, чехи, словаки, болгары… На Востоке Толстой был также очень известен. Но до сих пор мне не удалось найти ни одного индийского материала, хотя я не сомневаюсь, что визитеры-журналисты из Индии у него были. Но зацепок нет.

– Судя по всему, из сорока зарубежных интервью Вы пока не отбраковали ни одного, как это случилось, скажем, с некоторыми одесскими газетами. Принцип возможной недостоверности здесь не актуален?

– Кое-что будет отбраковано. В любом случае, если возникнет сомнение, лучше воздержаться от публикации.

– Говорил ли Толстой соотечественникам – одно, иностранцам – другое? Отличал ли как-нибудь своих и чужих?