– Я не тяготею к рифме. По мне она не многого стоит, если сковывает мысль, если искусственна. Но читаешь, к примеру, Ахматову и радуешься: как все это естественно, чувствуешь, что рифма здесь потому, что она из поэта выплескивается, и это прекрасно.
У слова есть своя магия, и если оно с другим словом не уживается, если не происходит внутреннего «сцепления», как, скажем, в музыкальной фразе, в сочетании красок, узоров, – поэзии не случится. Из десяти одинаковых слов один поэт может составить фразу, которая потрясет, другой же – такую незначительную, что и не заметишь ее.
– Сейчас многие пишут белые стихи…
– Им кажется, это самый легкий путь. На деле часто получаются просто вирши, по поводу которых так и хочется спросить: почему это называют поэзией? Так можно превратить в стихи все.
Для эстонской литературы белый стих – не мода, а традиция, белым стихом в Эстонии писали уже в начале XIX века. У русского читателя тоже очень сильны свои поэтические традиции. Я, как поэт, в эти традиции не вхожу и потому не рассчитываю на легкое понимание моей новой книги стихов «Шиповник». Не рассчитываю. Но надеюсь.
P.S. Лилли Линда Промет, прекрасный писатель и чудесный человек, умерла 16 февраля 2007 года, ровно в день своего 85-летия. Похоронена на кладбище Метсакальмисту. Четыре года спустя там же завершил свой жизненный путь ее супруг, эстонский поэт Ральф Парве. На Лесном кладбище, где мы гуляли втроем, когда я приехала в Таллин.
С Нодаром Владимировичем созванивались много-много раз. Встреча, на которую он поначалу дал согласие, откладывалась и откладывалась… Писатель болел. Редакция требовала материал. Я судорожно согласовывала с родственниками свой приезд в Тбилиси… Это длилось около полугода. Когда уже отчаялась и решила, что звоню в последний раз, вдруг в июле 1984 года дали добро.
В отделе кадров редакции «ЛГ» моментально оформили командировку, заказали гостиницу на улице Руставели… Прилетела. Звоню. А меня, оказывается, никто не ждет. Оказывается, Думбадзе снова болен, на сей раз – воспаление легких. Звоните, через пару-тройку дней, говорят. На третий день сжалились: приезжайте.
Он лежал в постели: немолодой господин с потухшим взглядом. Женщина в черном (степень родства так и осталась неизвестной) усадила меня на стул рядом с кроватью и тихо вышла из комнаты. На мое приветствие Думбадзе отреагировал вяло, поздоровался тихо. Я что-то спросила. Он что-то ответил. Снова – мой громкий вопрос. Снова – его тихий, шелестящий ответ… И я осознала: если сию же секунду не смогу его заинтересовать, командировка полетит коту прямо под хвост. И тогда – сгруппировалась и… заговорила. Красноречием Бог не обидел. Что уж там плела, не очень помню. Но вопросами сыпала как из рога изобилия. Тема нашего разговора, кстати, была оговорена с писателем заранее, на основании тем, которые он затрагивал в своих книгах, выходивших в свет огромными тиражами – Думбадзе был невероятно популярен. Звучала тема простенько и в то же время высокопарно: «Что такое совесть человека»…
И вдруг после очередного моего словесного кульбита больной встрепенулся и с кровати практически взлетел (оказалось, он и лежал-то в домашнем спортивном костюме, укрывшись пледом), а в глазах точно лампочку включили… Выпрямился, кликнул супругу. Та тут же появилась в черном платье. Откуда-то возникла скатерть-самобранка, кофе-чай-булочки. И уже Нодар Владимирович, бодро наматывая по комнате круги, энергично отвечает на мои вопросы, с шутками-прибаутками, глаза веселые, сияющие. Очарователен!
Что это было? Что за чудесная метаморфоза – и сегодня не нахожу ответа. Когда, уже отправляясь восвояси, шепотом задала этот вопрос его супруге, та пожала плечами: «Он любит симпатичных журналистов». Так я получила опосредованный комплимент своей безудержной болтовне, спасшей меня от гнева редакционного начальства. Беседу нашу на газетной полосе оформила как монолог писателя, такое требование было к формату заказанного редакцией материала. На самом деле у нас с Думбадзе состоялся быстрый и темпераментный диалог. Сегодня свои вопросы возвращаю, да и текст публикую таким, каким он был изначально. Благо все записи сохранились.
– Нодар Владимирович, мы часто говорим: «бессовестный поступок», «угрызения совести», «совесть спит», «делай так, как тебе подсказывает совесть», «совесть – мера нравственности»… Почему мы говорим о совести, как о явлении мира материального, считаем, что это нечто находится (или отсутствует) внутри нас? И когда совершаем поступки, то обязательно даем им ту или иную оценку.
