Байсюэ, не изменившись в лице, слегка наклонила голову:
— Внимание… нежелательно.
Снова взмах руки.
Повозка тут же изменилась. Как будто вся прежняя форма сползла с неё, растеклась — и осталась только сдержанная, аккуратная карета. Всё ещё добротная, всё ещё дорогая, но абсолютно обыкновенная. Из резьбы остались только лёгкие узоры, инкрустации потускнели до бронзы, а ткань шторок стала плотнее и темнее. Лошадь — теперь гнедая, сильная, но ничем не выделяющаяся.
Цзяньюй выдохнул с облегчением.
— Эта… подойдёт.
Он бросил короткий взгляд на Яохань. Та всё ещё не просыпалась, но теперь, по крайней мере, у них был способ увезти её в безопасное место. Даже если для этого пришлось стать свидетелем истинной магии.
И всё же, в глубине души, он чуть-чуть пожалел, что не прокатился в той первой повозке хоть раз, как император.
Он всё ещё переваривал увиденное, когда Байсюэ, стоявшая у повозки, вдруг прищурилась и покачала головой, словно в ответ на какую-то свою мысль. Провела ладонью по шее — мягко, как если бы стряхивала пыль с платья.
Её облик начал меняться.
Свет, что окутывал её, померк. Великолепное, почти невесомое платье, которое выглядело как будто сотканное из лунного света, стало плотнее, материальнее, золотистого оттенка. На плечи легла тонкая шаль, цвета янтаря. Волосы, сиявшие, как роса на морозе, поднялись в сложную причёску, украшенную шпильками.
Последней деталью стала широкополая соломенная шляпа с вуалью. Лицо богини — всё ещё безупречное, всё ещё прекрасное — теперь пряталось в полутени, и только глаза всё ещё были слишком золотыми, чтобы принадлежать обычной девушке, но по крайней мере стали похожи на человеческие, просто светлее обычного.
Теперь она выглядела как странствующая аристократка. Красивая и чужая, но не настолько, чтобы привлекать внимание на улицах.
Цзяньюй сглотнул. Язык чесался спросить, как — таких техник он не видел ни у одного мастера. И всё же он молчал. До тех пор, пока повозка не тронулась.
Он управлял повозкой, сидя впереди. Байсюэ сидела внутри рядом с Яохань, та всё ещё не просыпалась, и её дыхание было тихим, как шелест страниц.
Наконец, Цзяньюй не выдержал.
— Простите… госпожа Байсюэ… — начал он осторожно, не оборачиваясь. — Что это была за техника? То, как вы изменили… всё. Повозку. Себя.
Ответом было молчание. Он уже подумал, что спросил что-то неподобающее, и успел испугаться, когда услышал её голос:
— Это не техника.
— Тогда что?..
— Истинная магия.
У Цзяньюя перехватило дыхание.
Он слышал об этом. Сказки, мифы. Магия, которой владеют только небожители.
— А… этому можно научиться? — спросил он, не сдержавшись, голос дрогнул от надежды.
Байсюэ не сразу ответила. А когда заговорила, в её голосе впервые появилась нежность. И печаль.
— Нет. Не для людей. Ци — как камень, из него можно строить. А Истинная магия — это земля под этим камнем. Воздух. Вода. Она просто есть.
— То есть... — он помедлил, — никто из людей не сможет?
— Некоторые пытались. Но нет. Истинной магией могут владеть только боги.
Кажется, впервые с момента их встречи Байсюэ заговорила по-настоящему. Не короткими, отрывистыми фразами и приказами. И похоже, сейчас она была в настроении поговорить, чем Цзяньюй сразу же воспользовался. Прямо сейчас рядом с ним сидела богиня. Такую возможность упустить было бы преступлением. Он прокашлялся и, собравшись с духом, тихо спросил:
— А таких, как вы… много?
Он даже не понял, зачем спросил. Просто хотел понять. Кто она? Что она? Есть ли ещё боги, скрытые под личинами обычных людей?
— Нет, — коротко сказала она.
Цзяньюй кивнул, а потом, не удержавшись, продолжил:
— А… сколько?
— Мало, — медленно произнесла Байсюэ, глядя в сторону.
Она замолчала. И молчала так долго, что Цзяньюй начал думать, что она больше не скажет ни слова.
Повозка ехала по неровной дороге, деревянные колёса стучали мерно, словно удары сердца. Яохань тихо дышала на заднем сиденье, её лицо было спокойным, почти мирным — в контраст с напряжением, которое росло в груди Цзяньюя.
Наконец, Байсюэ произнесла:
— Почти все погибли, — наконец прошептала она. Голос был почти беззвучен, но вес его — словно свинец.
Цзяньюй обернулся и краем глаза увидел, как её пальцы сжались, сминая тонкую шаль.
— Простите… — прошептал он. — Я не хотел…
— Не вини себя, — прервала она. — Это…
Она медленно подняла руку и потёрла виски, словно у неё вдруг заболела голова. Или — будто она пыталась вспомнить что-то важное, что постоянно ускользало.
— Всё равно…простите, — тихо сказал Цзяньюй, почти шёпотом. — Я… не хотел тревожить то, что должно было остаться в прошлом.
Байсюэ не ответила. Лишь убрала руку, аккуратно сложила её на коленях — и снова посмотрела вперёд. Как будто ничего не произошло.
Повозка мерно покачивалась на ухабах, а лошадь уже фыркала от усталости. Цзяньюй, от нечего делать, пытался считать, сколько раз она споткнётся.
Была уже глубокая ночь, когда впереди обозначились силуэты стен и городских ворот.