И с этими словами Амбридж резко развернулась и вышла прочь из больничного крыла, а я наконец-то мог запереть дверь, чтобы больше не было лишних зрителей всего этого кошмара.
— Альбус? — спустя какое-то время Филиус вышел из ступора и жалобно обратился к директору за разъяснениями. — Это правда?
Минерва тоже вопросительно посмотрела на него, и Дамблдор, как и обещал, начал говорить:
— Я лично установил на замок защитные чары, Минерва. Это был Волан-де-Морт, иначе Гарри не смог бы
Преподаватели ошеломлённо посмотрели на Дамблдора, но он тяжело вздохнул и обратился ко мне:
— Северус, ты останешься здесь?
— Да, — коротко и очень тихо ответил я, всё больше погружаясь в собственные раздумья.
— Я думаю, что Северус и Лестат, брат мисс Велль, смогут позаботиться о ней в ближайшее время. Мы ничем не сможем помочь ей, Минерва, ты сама видела, магия здесь бесполезна, — теперь Дамблдор обратился к деканам Гриффиндора и Когтеврана. — Посмотрим, что будет завтра. Нам остаётся только ждать.
И с этими словами, бегло посмотрев на Тину, он снял моё заклинание с двери и исчез в темноте коридора. Спустя какое-то время Минерва, а затем и Филиус тоже покинули нас и направились по своим спальням. Поппи привела в порядок постель Тины, очистив с помощью Тергео подушки и простыни от крови, я же аккуратно взялся очищать её одежду и волосы, чтобы хоть чем-то занять себя, ведь мысль, что она могла не дожить до этого утра, всё больше и больше отравляла душу.
Я аккуратно, прядь за прядью, убирал свернувшуюся кровь, каждый раз проводя по тёмно-каштановым волосам, словно это был мой последний шанс прикоснуться к ней. В какой-то момент времени мне показалось, что девушка, которую я любил, окончательно превратилась в камень, но, поднеся правую руку к её неестественно ярко-красным губам, я всё же смог почувствовать едва заметное дыхание.
Не знаю, как долго я сидел у кровати Тины, но вдруг осознал, что остался с ней один на один. Лестат словно испарился в воздухе, а Поппи, окончательно убедившись, что больше ничем не может помочь, ушла в свою комнату. Скрестив перед собой руки и положив ладони на живот Тине, я лишний раз убедился, что она словно состояла из камня, изо льда, когда почувствовал холод и твёрдость её тела. Я положил голову на руки, и по моей щеке скатилась пара горьких слёз.
«Пожалуйста, только не она, — в отчаянии молился я про себя. — Не сейчас. Не забирай у меня смысл жизни вот уже второй раз».
Но никто меня не слышал. Минута шла за минутой, складываясь в бесконечные часы, а я всё так же сидел рядом с ней и молился. Неусыпно. День за днём. Трое суток подряд.
Люди приходили и уходили, кто-то что-то говорил, но я не понимал, что происходило вокруг. Я не слышал, что говорили мне окружающие. Я ждал. Наконец, спустя три мучительных дня, вечером, уже после того, как солнце спрятало все свои лучи за горизонт, я вдруг услышал, как Лестат, сидевший до этого неподвижно в тёмной комнате, примыкавшей к лазарету, ни с того ни с сего подошёл к кровати Тины. Дамблдор и Минерва, только что пришедшие в больничное крыло узнать про самочувствие Тины, тоже заметили перемены в поведении Лестата и с любопытством подошли поближе. Я же, в это время стоя в отдалении, прислонился к раме оконного пролёта и наблюдал безжизненные окрестности замка, но всё же тоже не удержался, повернулся и стал с трепетом в груди следить за происходящим.
На одно мгновение показалось, что я заметил шевеление. Мне показалось, что Тина едва заметно шевельнула левой рукой и легко повернулась. Лестат, наклонившись к самому уху сестры, мягким и мелодичным голосом произнёс:
— Просыпайся, соня…
И я открыл рот от удивления, когда услышал ставший таким родным голос в ответ.
***
Сначала появилась боль. Она разрывала голову на тысячу кусочков, словно прямо в ней разорвался тридцати миллиметровый снаряд. Постепенно боль охватила всё моё тело. Я словно оказалась в адском пламени. Я не могла пошевелиться, ни одна мышца не хотела подчиняться моим настойчивым сигналам. Я не чувствовала ничего, кроме раздиравшей меня боли, как будто была подвешена в невесомости. Время остановилось для меня, я не знала, секунда прошла или десять лет.
Спустя время, показавшееся мне столетиями, боль начала понемногу уходить. Голова всё ещё раскалывалась, но я по крайней мере могла ощутить, что лежу на ровной поверхности. Тело упрямо не хотело меня слушаться, но по мере отступления боли ко мне возвращалась чувствительность.
