Сначала я поняла, что поверхность, на которой я лежала, была мягкой на ощупь. Потом я начала чувствовать, как кто-то иногда касался моей левой руки. Кто-то с очень горячими руками. Какой-то частичкой сознания мне показалось, что этот кто-то был мне знаком, но боль не давала памяти хоть на миг выйти на свет. Но теперь, благодаря этим прикосновениям, я могла отсчитывать время. Иногда они были едва заметными, а иногда длились достаточно долго.
Спустя сорок шесть прикосновений ко мне начал возвращаться слух. Звуки доносились словно сквозь толщу воды, но всё же я могла кое-что разобрать. Я слышала стук открывавшейся двери, я слышала металлический лязг, я слышала едва заметный шёпот разговоров, но не могла разобрать ни слова. Постепенно я стала различать голоса: некоторые из них появлялись и исчезали, примерно через каждые десять прикосновений. Пара голосов постоянно присутствовала в помещении: мелодичный мужской и мягкий женский. Я не знала, принадлежал ли один из этих голосов тому, кто иногда касался меня. Я всё ещё словно плыла в тумане.
Наконец, боль отступила настолько, что я смогла забыться сном. Передо мной то и дело появлялись красные вспышки на белом фоне. Красные, белые и чёрные пятна перемешивались, закручивались, плясали перед глазами. Внезапно передо мной всплыло лицо: бледная кожа, как будто натянутая на череп, и два багряно-красных глаза с вертикальными зрачками.
Я дёрнулась и отчётливо услышала голос, раздавшийся совсем рядом:
— Просыпайся, соня…
Лестат. Я узнала его голос. «Я дома. Да, я дома. Лежу на кровати, и весь этот кошмар мне просто приснился».
— М-м-м… — я слегка повернулась на правый бок и положила руку под подушку. Тело словно состояло из камня: мне было очень трудно совершать даже простые движения. — Лестат, отстань, дай поспать немного…
За моей спиной раздался полный облегчения смех, а потом я услышала другой голос:
— Тина, как ты себя чувствуешь?
Этот голос тоже был мне знаком. Немного порывшись в памяти, я смогла вспомнить его владельца. «Дамблдор. Что он забыл в моей спальне?!»
— Лестат, что мы вчера пили? — уже немного раздражённо поинтересовалась я, так как голова всё ещё раскалывалась, и мне очень хотелось спать, а не разговаривать. — У меня, кажется, начались галлюцинации: я слышала голос директора Хогвартса…
Теперь количество смеявшихся заметно увеличилось, и я поморщилась от боли, так как все звуки казались необычайно громкими. «Сколько же человек находится в моей спальне?!»
— Ты хотела сказать не «вчера», а «три дня назад», дорогая? — насмешливо уточнил братец, и я несколько минут точно не могла понять, о чём он вообще мне говорит.
— Три дня назад… — еле-еле повторила я, словно надеясь, что так смогу лучше понять смысл произнесённых слов. Внезапно до меня дошло их значение: я спала уже три дня. Резко сев и открыв глаза, я удивлённо вскрикнула: — Три дня?!
От такого резкого подъёма моя многострадальная голова взорвалась новым приступом боли, и мне пришлось на полминуты закрыть глаза. Когда я их снова медленно открыла и осмотрелась, то увидела, что нахожусь в больничном крыле школы Чародейства и Волшебства. За окном было уже достаточно темно, но я не знала, поздний ли это вечер или раннее утро. И на меня с улыбкой на лице смотрели Дамблдор и профессор МакГонагалл, а рядом, на стуле, сидел Лестат. И если преподаватели ещё как-то укладывались в привычную картину мира, то братец в такой обстановке явно был лишним.
— Что ты здесь забыл, Лестат?! — возмущённо обратилась я к нему, пока боль в голове снова начала понемногу утихать. Он рассмеялся на моё «вежливое» приветствие, а потом вдруг спросил:
— Быстро скажи мне, какое последнее воспоминание ты помнишь.
— Я… попятилась и… поскользнувшись на льду, упала на спину… ударилась головой, — для того, чтобы ответить на столь внезапный вопрос, мне понадобилось какое-то время, но воспоминания отрывками начали постепенно всплывать из глубин памяти.
— Тебя кто-то толкнул? Или кто-то наслал на тебя заклинание, и ты упала? — Лестат сразу задал следующий вопрос, а я всё никак не могла понять, зачем он спрашивал меня обо всём этом.
— Нет… нет, — последние воспоминания всё отчётливее вырисовывались в сознании. — Я была… на Чёрном озере… уже темнело… и я оступилась. Сама… и ударилась головой. Всё.
Я недоуменно посмотрела на брата, а он уже с раздражением в голосе переспросил:
— Я правильно понял тебя, дорогая: тебе, с твоей патологической невезучестью, зачем-то взбрендило в голову прогуляться по льду Чёрного озера в темноте, ты
— Да, — задумчиво подтвердила я, а потом пришла моя очередь возмущаться: — Между прочим, «патологическая невезучесть» — это наша семейная черта, если ты не забыл, братец!
Ко мне всё больше возвращались силы, и мне стало крайне любопытно, почему все столпились вокруг моей кровати и вели этот допрос с пристрастием.
