Дверь захлопнулась. Я был зол. Я был в бешенстве. Воспоминания, которые я увидел в голове у Снейпа, разожгли во мне настоящий пожар. Пожар ненависти. «Как она могла?!» Я снова и снова прокручивал в голове увиденное, быстро меряя шагами комнату. Внезапно я замер на месте, и в моей голове возникло другое воспоминание. Воспоминание из собственного прошлого.
Мы лежали в обнимку в кровати в спальне на третьем этаже нашего особняка. За окном была темень, а в сами окна бился дождь со снегом. Её голова лежала у меня на плече. Я гладил её по виску.
— Откуда у тебя этот шрам? — спросил я, проведя пальцами по едва заметной линии чуть ниже правой ключицы.
— Я хотела спасти раненного, и снаряд взорвался буквально в двух шагах от меня. Мне чудом удалось тогда выжить. Остался только этот шрам, — спокойно ответила Тина, закрыв глаза и наслаждаясь моими прикосновениями.
— А этот? — я провёл пальцами по другой полоске на её правом плече.
— Пытки в концлагере, — немного задержав дыхание, ответила моя жена, по-прежнему не открывая глаз.
Я провёл кончиками пальцев по всей её правой руке до самых пальцев, и мне на пути встретился ещё десяток. Внезапно я заметил свежую розовую полоску на её указательном пальце.
— А этот откуда? — удивился я, всмотревшись в шрам.
Тина открыла глаза и подняла правую руку, так же удивлённо посмотрев на палец.
— Я не помню! — глядя мне в глаза, медленно произнесла она. — А, точно! На прошлой неделе я порезалась ножом на кухне, когда пыталась сделать себе сэндвич. Ты же помнишь, ты был в тот день на дежурстве, а Паттерсон всё ещё неважно себя чувствовал…
— И почему я не удивлён? — мягко воскликнул я и поближе прижал её к себе, усмехнувшись тому, что моя жена даже на кухне собственного дома смогла найти себе проблемы на голову.
— Между прочим, я ни разу в своей жизни не резалась скальпелем, — обиделась Тина, поджав губы и скрестив на груди руки.
— Охотно верю, — согласился я, поцеловав её в правую щёку, — но на кухню тебе теперь вход запрещён.
— Это ещё почему?
— Потому что я не хочу, чтобы ты наносила себе увечья в нашем доме, — всё так же мягко ответил я, продолжая нежно касаться губами её лица.
— И что мне теперь делать? Жить без сэндвичей? — ехидно спросила она, снова зажмурив глаза от удовольствия.
— Ты можешь попросить меня сделать тебе сэндвич, — добродушно предложил я, и Тина, услышав мои слова, открыла глаза и виновато посмотрела на меня.
— Том, ты и так делаешь для меня очень многое. Я не хочу обременять тебя такими пустяками.
— Ты не обременяешь меня. Так я хотя бы чувствую, что нужен тебе.
