– Тут дело такое, – нехотя повел речь мужик, – из села нашего повозка уехала, давненько уже, Василий, сын его, дед и бабка. Должны они были сыр и мясо на ярмарке продать и вернуться, да только их как корова языком слизала. А ведь отправляли их в город всем миром, и денег дали, и карту. Привезти должны были вещи нужные, которых у нас не достать, но так и не дождались мы их.
– Поди, бросили они вас и уехали, – сказала Вела.
– Не замечали мы такого за их семьей. Василий мужик честный, чужого никогда не брал. Много лет уже торгуют они на ярмарках, всегда вовремя возвращались, а тут… Думаем, уж не беда ли с ними приключилась.
– Не было здесь никого, – сказала Вела. – Ни дедов, ни бабок. Да и дорога, ведущая в город, в стороне от нашей деревни.
– Всё объехали уже, всю округу, никто их не видел, будто телега просто сквозь землю провалилась.
– Может, разбойники?
– Да кто ж его знает… – призадумался мужик. – Ладно, будь здорова, хозяйка, коль увидишь кого незнакомого, отправь к нам, мы у деда Бажена гостить будем.
Ушел мужик, а Вела долго ему вслед смотрела, все гадала, что с людьми пропавшими могло статься.
Места здесь спокойные, но нет-нет, а случаются несчастья. То в болоте кто утопнет, то с пути собьется и в чаще заплутает. Но чтобы телега целая сгинула со свету…
– Наверняка разбойники, – заключила Вела.
Как завечерело, решила она из деревни сбежать и на могилку к Веславу сходить. Давно она там не бывала, боялась, но болело сердце, скучала она по нему, хоть и прошло со дня смерти внезапной много времени.
Ускользнула Вела, пока соседей во дворах не было, быстро нашла тропку знакомую, углубилась в лес и на бег сорвалась. Шептали деревья, шелестела трава под ногами, птицы летали в небе, искали ночной приют.
Могилка с виду совсем не изменилась, только травой покрываться начала. Встала Вела на колени, положила ладонь на теплый холмик и прошептала:
– Тяжело без тебя, любимый мой. Чуть рассудка не лишилась от горя, все чертовщина какая-то мне чудилась… Показалось даже, что приходил ты ко мне, представляешь? Но знала я, что не мог ты встать, ведь душа твоя чиста была.
Помолчала Вела, поохала, слезу уронила на подол.
– Захаживает ко мне юнец, ты только не серчай. Все в любви клянется, а я… Одиноко мне, Веслав, так одиноко! Помощи ждать не от кого, старшие обозлились на меня, видеть не хотят, чужая я стала в доме родном. Что же делать мне, а? Как поступить?
Ухнула где-то сова. Вела голову вскинула, прислушалась: ничего, лишь ветер листвой играет.
Вскочила она, руки к груди прижала, озираться принялась.
– Кто тут?!
Какой же знакомый голос!
– Веслав? – шепотом позвала она. – Веслав, это ты?
Вскрикнула птица, стая взмыла в небо, множество крыльев забилось, и в шуме этом услышала Вела снова, как кто-то зовет ее замогильным, холодным голосом:
Увидела она меж деревьев мелькнувшую красную косоворотку. Задрожали коленки, на глазах навернулись слезы. То тут, то там появлялся образ мужа мертвого, а Вела пятилась и пятилась до тех пор, пока спиной к стволу дерева не прижалась.
Обхватили ее руки холодные, заголосила она, забилась, вырвалась из цепких пальцев, побежала прочь. Ветви хлестали ее по лицу, на сарафан падали капли крови, но не замечала этого Вела, мчалась вперед, подворачивая ноги.
Чудом не сбившись с пути, она выскочила из леса, и сразу же поймали ее руки другие, теплые.
– Вела, Вела! Посмотри на меня! Что с тобой случилось?
Она спрятала лицо на его груди, расплакалась горько. Долго Некрас Велу успокаивал, все по спине гладил, по волосам, бормотал слова ласковые, лишь когда совсем стемнело, успокоилась она и сумела от него оторваться.
– Запачкала рубаху твою, – сквозь слезы проронила Вела.
На груди у него и впрямь разводы остались бурые: видно, рассекла одна из веток ей бровь. Отмахнулся Некрас, обхватил ладонями ее лицо и в глаза заглянул.
– Что напугало тебя?
– Не поверишь ты мне, – произнесла Вела.
– А ты попробуй рассказать все же.
– Муж мой в этом лесу похоронен, к нему я ходила, – нехотя призналась она. – И видела… Показалось мне, что стоит он за деревьями.
– Глупая, мертвеца испугалась? – Некрас вздохнул. – Не говорила тебе матушка, что бояться надобно живых, а не мертвых?
– Смеяться надо мной решил?
– Да где ж я смеюсь? – Некрас покачал головой. – Говорил я тебе, что плакать нельзя по покойникам, что плохо им там, когда живые слишком долго их не отпускают. Вот и мерещится тебе всякое. Пойдем, отведу тебя домой.
Вела кивнула, поплелась за ним, а сердце все никак не успокаивалось. Ладони вспотели, дрожали пальцы. Не могла она Веслава видеть, не могла! Сожгли ведь его на ее глазах!
У калитки замялась Вела, косу теребить принялась. Страшно ей было, ужасно страшно!
– Не останешься? – спросила она, когда Некрас уходить собрался.
– Приглашаешь? – удивился он.
– Пойдем, коль хочешь.
Вошли они в горницу, Вела свечи зажгла, подкинула дров в печь. Некрас на лавку сел, скромно руки на колени сложил.
– Поспишь на печи?
– Куда деваться, – с улыбкой ответил он. – Мешать не буду.
