В зале было тихо. Перила лестницы кто-то отломал, диван перед камином, всегда стоявший напротив очага, сейчас почему-то был повёрнут спинкой ко входу. Картина Артура, на которой плескались волны, а где-то на фоне летали наездники на гиппогрифах, висела, скособоченная на бок. По центру её виднелось какое-то тёмное отверстие с опалёнными краями. На полу тут и там валялись куски жёлтого скотча. Теодо подошёл ближе к картине — её будто бы прожгли заклинанием, добившись того, что появилась дырка, и опалили её края…
Он обернулся, и крикнул. Палочка выпала из его рук, когда он зажал ими рот. Не простояв и секунды, он ринулся вперёд — на диване, отвернутом от входа, лежал отец.
— Отец! Что с тобой!
Он лежал, недвижим. Всё его лицо было покрыто застарелыми кровоподтёками. Разомкнутые губы обнажали желтоватые зубы, а глаза, закрытые так, как будто он лишь спал, казались опухшими. Теодор тормошил его вновь и вновь, пытаясь разбудить. Наконец, ему показалось…
Он снова закричал и отпрянул, отползая по полу куда-то назад, пока не упёрся в стенку.
Отец зашевелился, хотя оставался недвижим, и поднялся — хотя продолжал лежать. В неярком свете Люмоса, так и не погашенного на палочке, его жуткая, полупрозрачная фигура походила на дементора. Чёрный балахон с серебристым отливом, спутанные окровавленные волосы…
— Теодор? — прошелестел отец. — Прости меня, сынок.
Мальчик, сидящий на полу, дрожал от ужаса. Его прерывистое дыхание едва не превращалось в истерический кашель.
— Папа… папа… что с тобой, — шептал он, и слёзы заливали его лицо. Магнус Нотт сделал к нему шаг по воздуху — но продолжал лежать на диване.
— Кажется, я погиб, — спокойно сказал отец Теодора. Он, казалось, оглянулся и покачал головой. — Ну же, Теодор, будь сильным. Утри слёзы. У тебя впереди много дел.
Его слова будто бы придали младшему Нотту сил. Он неумело перевалился на бок и встал на колени, а потом и вовсе, опираясь на стену и дверь рядом, встал. Страх никуда не делся, но не было гнева.
Призрак его отца, такой же призрак, как многие сотни неупокоенных душ в Хогвартсе, стоял рядом, с грустным видом оглаживая свою всклоченную бороду.
— Что… как это случилось? — спросил Тео. Его руки тряслись, и всё же он с трудом смог поднять палочку.
— Это сложный вопрос, сынок, — ответил призрак. — Я болел много лет. Проклятье одного старого дома, куда я попытался влезть… да, это было ошибкой. Я почувствовал что-то тогда, зимой твоего первого года в Хогвартсе. Как будто бы что-то изменилось в моей метке… отец мне рассказывал об одном местечке, и я спьяну сунулся туда, чтобы проверить что-то. Тогда-то я поймал проклятье. Не знаю, что именно это была за магия, но каждый день, который я проводил здесь, в Британии, приближал меня к кончине.
— Почему? почему ты ничего не сказал? — прошептал Тео.
— Не знаю. Ты всегда казался мне слишком маленьким, чтобы погружать тебя в свои проблемы. Мы отдалились, а теперь… я виноват — но накануне вернулся Тёмный лорд. Он на глазах у всех… кто тоже откликнулся на его зов, пытал меня, а потом наградил. Снял проклятье, которое всё это время сосало силы у меня, чтобы вернуть их ему. И наложил новое.
— Так Поттер не врал?
— Нет, конечно, не врал, — покачал призрак головой. — Этот засранец оказался хорош. Это он ранил всех нас, выпутавшись из верёвок. Кто-то из других Пожирателей, не знаю, кто, достал его, но он выставил зеркальный щит, и попало в меня.
Призрак откинул полу своего плаща, и Теодор ахнул. Там виднелась кость, покрытая ошметками страшной, чернушной плоти.
— Это так и на тебе? — спросил он. Призрак кивнул, и мальчик не удержал в себе желчь. Он не ел уже несколько часов, и всё же, упав на колени, исторг из себя желчь. Ему было больно и плохо, плохо и больно, и больше всего он хотел проснуться.
— Я только и успел, что отправить тебе короткое послание и сжечь свою маску, — продолжал призрак. — Ты справляешься лучше, чем я думал. Пошли весть своей тётке. Она не знает подробностей, но её подруга смотрела проклятье на мне. Даже Блэки не смогли ничего с ним сделать, и она знает, что оно меня могло убить.
Теодор завалился на бок, пока призрак продолжал что-то говорить. Слабыми пальцами он вычертил руну и прошептал: «Агуаменти!»
Из его палочки полился ручеёк воды, который он направил себе в лицо, чтобы взбодриться. Это помогло. Вновь он с трудом поднялся. Призрак, глядя куда-то в стену, всё говорил — о долге, о роде, о том, что ему нужно сделать, и Теодору захотелось, чтобы он, наконец, заткнулся.
Но он всё говорил и говорил.
Говорил и говорил.
Нотт, единственный в Британии, сжал палочку до боли в кулаке. Он постарался вспомнить всё самое светлое, что только было в его жизни. Почему-то сердце больно кололо: «Ты поддерживаешь то, чем занимались твои отец и дед? Скажи!» — а потом она молчала и даже не смотрела на него, а её самый старший брат кривился, когда видел его на перроне.
