Теорема Столыпина полностью

В рамках представлений своего времени, в тогдашней системе нравственных координат «плохо/ хорошо», когда голодом категорически именовался не только реальный голод 1891–1892 гг., но и любой позднейший неурожай, а правительство было обязано помогать голодающим по закону, а не только из соображений нравственности, авторы, старавшиеся быть объективными, часто были правы. Правы потому, что оценивали окружающий мир, исходя из исторического опыта этого мира.

Все эти тексты фактически одномоментно обесценились после переворота 25 октября 1917 г., создавшего новую, чудовищно жестокую систему координат во всех сферах бытия.

Старые представления о бедствиях и страданиях человечества в считанные месяцы были девальвированы введением «красного террора», продовольственной диктатуры, продотрядов и продразверстки, людоедством периода Гражданской войны и голода 1921–1922 гг., не говоря о коллективизации и голоде 1932–1933 гг.

Слова «голод», «произвол», «насилие» и другие подобные получили новое и куда более страшное наполнение, и многие из тех, кто походя ронял их в своих писаниях, лично столкнулись с другими смыслами этих емких терминов.

Так, «голод» стал обозначать смертный голод с людоедством. Для громадного большинства жителей нашей страны самая первая ассоциация с этим словом — голод блокадного Ленинграда, а затем — голод 1932–1933 гг., т. е. трагедии, далеко отстоящие от дореволюционных «голодовок», — неурожаев, сопровождавшиеся продовольственной помощью правительства.

Однако советскими и постсоветскими историками эти недороды — иногда по недопониманию, но чаще преднамеренно — трактуются (и соответственно их читателями воспринимаются!) уже в меру этого нового знания, полученного в советскую эпоху, то есть, именно как реальный смертный голод с людоедством.

В 1921–1922 гг. большевики этого не стеснялись и не скрывали — об этом писалось открыто. У Сталина в 1930-х гг. были уже другие представления об агитации и пропаганде.

Здесь необходимо особо подчеркнуть, что в течение всей истории человечества каннибализм был главным критерием настоящего смертного голода. Тем не менее, мы продолжаем называть одним и тем же словом «голод» и недороды с «Царским пайком», и «Голодомор» 1932–1933 г., и трагедию Блокады, и голод 1946–1947 гг.

Совершенно ясно, что в данном случае мы имеем дело с неверным употреблением термина — есть четкий разрыв между его истинным значением и теми смыслами, которые в него вкладываются в настоящее время.

Это привело к серьезнейшим деформациям наших представлений о прошлом. Простой пример — во время «голода» 1906–1907 гг., когда правительство выделило на продовольственную помощь 169,8 млн. руб. (порядка 4 % бюджета), жители наиболее пострадавших губерний тратили гигантские суммы на алкоголь, а в сберегательных кассах тех же губерний росла наличность.

Так, население лишь 12-ти (!) из 90 губерний и областей России за июль 1905 — июль 1907 гг. (для большинства этих губерний оба года были неурожайными), выпили водки на сумму, превышающую стоимость боевых кораблей Балтийского и Тихоокеанского флотов Империи и других вооружений, потерянных в ходе русско-японской войны¹⁴⁹.

Может быть, этим историкам стоит задуматься над тем, почему их оценки подобных «голодовок» не совпадают с мироощущением жителей России конца XX — начала XXI вв.?

Ведь во время голода 1921–1922 гг., а затем 1932–1933 гг. и 1946–1947 гг., у миллионов людей, действительно умиравших от голода, от того, что просто нет еды, не было возможности выбирать между хлебом и спиртным.

Недопустимо, чтобы недороды царского времени и блокадный голод Ленинграда именовались одинаково.

Если не осмыслить данный феномен всерьез, если не ввести жесткую поправку на «семантическую инфляцию», то можно оставить мысль о том, что мы имеем сколько-нибудь адекватное представление об истории России после 1861 г. Если постоянно не иметь этого в виду, то об объективном изучении истории России можно забыть.

Сказанное, безусловно, относится и к другим терминам негативного спектра. Если Столыпинская аграрная реформа — «произвол и насилие», то какие слова в русском языке мы отыщем для коллективизации? Если дореволюционная деревня была нищей и разоренной, то какие эпитеты мы подберем для деревни колхозной — с законом о трех колосках, предусматривавшем лишь две меры наказания — 10 лет и расстрел?

Понятно, что — в сравнении с советской эпохой — Российская империя жила, так сказать, в вегетарианском мире, в котором не было людоедства, продразверстки, зверского раскулачивания, массовых репрессий по социальному и национальному признакам, ГУЛАГа, а также «Большого террора», не говоря о среднем и малом.