Но земским статистикам важно было установить число бедных. И уже тогда их часто упрекали в односторонности, не позволяющей увидеть, как живет деревня в целом, а иногда и в том, что они чуть ли не намеренно показывают, будто живущих в достатке крестьян не существует.
Предвзятыми, конечно, были не все. В 1890-х гг. появились более объективные специалисты, которые, наряду с «упадочными», фиксировали «многочисленные группы» «зажиточных» и даже «богатых» крестьян.
Кроме того, статистики в массе скрывали от читателей, что в общине далеко не всегда присутствуют обещанные славянофилами и Герценом солидарность и единодушие, что в ней налицо борьба интересов, крупные противоречия, часто нет переделов земли и других признаки внутриобщинной гармонии135.
Тем не менее, пессимистические настроения в литературе и публицистике усиливались в силу все большей политизации проблем деревни. Их закономерно усилил смертный голод 1891–1892 гг., сыгравший очень важную роль в формировании так называемой парадигмы кризиса и пауперизации.
Макаров отмечает: «Все мрачнее гляделось народникам на деревню. Нищета, забитость, вымирание, психическое притупление — вот как (очень ошибочно) народническая мысль все чаще начинала характеризовать русскую деревню. Это было даже нужно — так как, казалось, что, говоря о нищете деревни, люди борются с ненавистным политическим строем; это было тупое оружие русской интеллигенции в ее руках против правительства.
Почти преступно-официальным считалось и не разрешалось экономически-оптимистично смотреть на русскую деревню. Разговор о „прогрессивных течениях“ русской деревни звучал каким-то диссонансом в этом настроении; „надо удивляться, что оно живет и сохраняется при таких условиях“ почти в этих словах писалось тогда о крестьянском хозяйстве»136.
Тут дело не только в целенаправленном вранье, ярким примером которого является ряд текстов из нашумевшего в свое время двухтомника «Влияние урожаев и хлебных цен на разные стороны экономической жизни»137.
Лично я не сомневаюсь, что множество статистиков было как будто в шорах, было запрограммировано — они видели то, что хочется и игнорировали все, что не вписывалось в принятую систему взглядов. При свободе печати настроения такого рода, однажды возникнув, уже не ослабевают. Оппозиции слишком выгодно их поддерживать.
К концу XIX века аграрный вопрос окончательно превратился в вопрос политический: «Не признавать малоземелья представлялось равносильным признанию справедливости существовавших и политического строя и социальных отношений»138.
На фоне апокалиптических картин обнищания крестьянства по меньшей мере странно выглядит невнимание народников к реальным причинам упадка деревни, к тому, что действительно тормозило развитие ее производительных сил.
Так, они явно игнорировали самый настоящий вечный двигатель обеднения российской деревни — семейные разделы. На этой проблеме нужно остановиться чуть подробнее.
Уже на Валуевской комиссии из тех респондентов, которые прямо ответили на вопрос о причинах обеднения крестьян, 42,5 % указали на семейные разделы, 17,8 % на общину, 13,7 % — на круговую поруку, 13,7 % на пьянство, 6,8 % на изъяны крестьянского самоуправления, а 5,5 % — на нехватку удобрений и отсталую агротехнику.
По поводу семейных разделов Комиссия провела дополнительный опрос 360 человек, 80,3 %139 которых отметили крайне негативное влияние на хозяйство «почти повседневного раздела семей, дробящего рабочие инвентари и препятствующего отхожим заработкам»140.
Замечу, что для помещиков до 1861 г. большая крестьянская семья была очень выгодна. В плане платежей и повинностей она, несомненно, была более устойчивой, чем малые семьи. Вспомним, что Николай Ростов не разрешал своим крестьянам делиться.
После реформы стремление людей к самостоятельной семейной жизни и независимости получило большой размах[110], что совершенно естественно. По данным МВД за 1861–1882 г. в 46 губерниях произошло 2371,2 тыс. семейных разделов141, которые отнюдь не увеличили число крепких крестьянских дворов.
Семья не могла делиться менее чем на две. Это значит, что на месте 2,4 млн старых хозяйств появилось, как минимум, 4,7 млн новых и, конечно, ставших менее сильными хозяйств. При этом в семьях с 1–2 душевыми наделами разделы случались, как минимум, не реже, а, скорее, чаще, чем в семьях с 3–4 и более наделов142.
