Витте знал, о чем говорил, и каждая запятая здесь стоит на своем месте. Это было одно из его, увы, сбывшихся горестных провидений относительно будущего нашей страны.
Что стоит за этим резким и емким заявлением, в большой мере подводящем итог 44-летней аграрной политике Империи?
Объем данной книги не позволяет раскрыть с надлежащей полнотой ни мысли С. Ю., ни тему в целом. Для этого нужна не одна диссертация.
Однако ясно, что Витте имеет в виду тот специфичный правовой режим, установленный в деревне освободительной реформой, те многочисленные ограничения личных, имущественных, шире — гражданских прав, ставшие неотъемлемой частью жизнедеятельности крестьянства после 1861 г.
В традиционной историографии все эти сюжеты и их роль в крестьянской повседневности надежно отгорожены от читателя малоземельем, огромными платежами и низкими подушевыми показателями урожайности.
Проблема жизни, ведения дел, мироощущения (в широком смысле), морального самочувствия людей в условиях правовой необеспеченности их быта этой литературой даже не рассматривается.
Мы, грубо говоря, не задаемся вопросом, как смотрит на мир человек, который до старости не властен ни над собой, ни над продуктами своего труда и зачастую даже над материальными результатами своей жизни, насколько таковыми может считаться нажитое имущество.
Ограничения, если так можно выразиться, были многоцелевыми, однако львиная их доля работала на обеспечение фискальных интересов казны.
Мир, мы помним, был собственником земли и круговой порукой отвечал перед правительством за все повинности, лежащие на ней (казенные, земские, мирские). В силу этого главной его функцией была разверстка земли и повинностей между отдельными дворами, податная исправность которых зависела от усилий их членов и была зоной ответственности домохозяев.
Поэтому мир, отвечавший за сумму повинностей, повелевал, точнее, ограничивал гражданские права отдельных домохозяев, а, они в свою очередь, делали то же в отношении домочадцев.
19 февраля 1861 г. эти очень серьезные ограничения трактовались как временные, предназначенные лишь на переходный период — до окончания выкупа. Уже здесь было плохо скрытое лукавство — хорош переходный период в полвека! На деле же в крестьянской политике по-прежнему доминировали вековые дворянские фобии.
Однако впоследствии законодательство не только не ослабило эти ограничения, что было бы логично ввиду постепенного уменьшения суммы выкупного долга, но, наоборот, сделало их еще сильнее и придало им статус постоянных.
Конструкцию жизни, сложившуюся на этой основе, назвать иначе, чем уродливой, нельзя.
О планировавшемся при подготовке реформы введении Сельского устава власть благополучно позабыла и превратила деревню в территорию, где господствовал полумифический обычай.
Другими словами, правительство сознательно поставило три четверти населения вне сферы действия положительного гражданского закона, по своей воле загнав Россию в положение, беспрецедентное для страны, претендующей во второй половине XIX в. на мировые роли.
Если собрать все только опубликованные факты вопиющей правовой анархии и беспредела в пореформенной российской деревне, происходившие на «законных» основаниях и с ведома властей, то получится многотомная хрестоматия. Чтение хотя бы части любого тома, полагаю, повысило бы у многих читателей артериальное давление, поскольку эта книга гарантированно была бы коллекцией историй возмутительных несправедливостей — житейских, человеческих, коллективных и т. д.
Вот лишь несколько фактов.
Община — собственник земли. Однако по завершении выкупа каждый общинник, как мы знаем, имел право требовать выделения себе в частную собственность надела, соответствующего его доле участия в приобретении этой земли. Тем самым крестьяне получили перспективу стать наследственными собственниками обрабатываемой ими земли — пусть и в относительно отдаленном будущем. Помним мы и о праве досрочного выкупа надела по статье 165.
Однако выкупные платежи обеспечивались круговой порукой всех общинников, и общине разрешалось проводить переделы земли в соответствии с рабочей силой отдельных семей.
Поэтому если до окончания выкупа происходил общий передел и надел крестьянина уменьшался (например, из-за изменения численности семьи вместо трех душевых наделов осталось два или один), тем самым община отнимала у него идеальную долю собственности, уже приобретенную многолетними выкупными платежами. Ведь выплаченные деньги ему никто не вернет. Потому что бухгалтерии, на которой можно было основать подобные расчеты община создать не смогла. То есть фактически люди зачастую выкупали землю не для себя, а неизвестно для кого. (Повторюсь — представьте, что вы сколько-то лет выплачиваете ипотеку за 4 комнаты, а потом вас переставляют на 2 комнаты, но деньги, уплаченные за 4, для вас пропали!).
Что при этом должны были чувствовать крестьяне? О каком правосознании тут может идти речь?
