Глубокие мысли на этот счет высказал крупный чиновник МВД, впоследствии губернатор И. М. Страховский, заметивший, что и в обществе, и в литературе упорно держится представление о крестьянине, как о существе особого рода: «И в паточной маниловщине, идеализирующей „добрых поселян“, — и в мистическом преклонении перед народом как перед сокровищницей каких-то особых духовных сил, — и в ожесточенном презрении к мужику, для которого будто бы нужны ежовые рукавицы, — и в попечительном властолюбии над крестьянством, во всех оттенках отношений к крестьянам, объектом этих отношений всегда является какой-то собирательный тип крестьянина вообще, вне времени и пространства.
По обычному представлению, крестьянин или мужик — это особое существо, в рубахе и лаптях, приверженное к ковырянью земли и живущее в простоте и грубости, по деревням и селам строго замкнутыми патриархальными общинами.
Так ему и надлежит — думаем мы», и поэтому прикрепляем крестьян к общине, разрешая им в лучшем случае уезжать из деревни по паспортам, а также отказываем им в получении высших сословных прав, ибо обладание ими противоречит привычному крестьянскому типу.
«Мы оберегаем цельность этого типа, как зубров в Беловежской пуще»254.
Преследуя воображаемые интересы воображаемого «нормального» крестьянина, «мы», продолжает автор, без стеснения серьезно ограничиваем его имущественные и личные права, изобретаем для него вместо нормального управления — попечительство, вместо закона — мифические обычаи, вместо общего суда — какие-то «домашние расправы» с розгами и т. д.
Как только речь заходит об изменении крестьянского законодательства, «мы сейчас мысленно примеряем эти изменения к собирательному типу крестьянина, и если находим, что старые порядки более подходят к этому типу, то очень решительно отказываемся от всяких новшеств» под тем предлогом, что они, конечно, хороши сами по себе, но бытовым особенностям этого вымышленного земледельца не соответствуют.
Забывая или не зная, что последние порождены многолетней политикой обособления крестьянства, мы принимаем их за нечто, существующее само по себе, и продолжаем давно не актуальную политику изоляции именно из-за наличия этих особенностей.
«Путем какого-то непонятного заблуждения мысли случайный результат принимается за причину и основание.
Стоит только отказаться от этого заблуждения и мы, наконец, увидим в крестьянине не загадочное существо особой породы, а просто человека со всем присущим ему разнообразием общечеловеческих запросов и потребностей.
Мы откроем в нем тогда богатый запас дремлющих сил не того мистического характера, который грезился народникам, а сил реальных и жизненных, которыми, несмотря на все неблагоприятные условия, создана и расширена русская земля от моря до моря».
Это силы долго душили подушная подать и власть помещиков. Крепостного права давно нет, «но осталось еще крепостное право идеологии, тем более жестокое и беспощадное, что оно оправдывает себя „пользами и нуждами“ воображаемого крестьянина»255.
Сказано сильно, однако, как мы увидим, недостаточно сильно. Конечно, многие, как верно говорит автор, придерживались таких взглядов по инерции, по тому, что просто всерьез не задумывались на эту тему.
Однако было немало людей, которые продолжали видеть крестьянство в рамках крепостных инструкций XVIII в. — иногда с поправкой временную девиацию. Они действительно «ожесточенно» презирали мужика, считали, что ему необходимы «ежовые рукавицы» и что без «попечения» ему не обойтись.
Справедливости ради заметим, что после 1861 г. число открытых носителей идеи интеллектуальной и моральной неполноценности крестьянства уменьшилось. Публичная откровенность такого рода выходила из моды, но недостаточно быстро. Не зря же Витте в своих мемуарах постоянно говорит о том, что правительство и дворяне воспринимают крестьян как «полудетей», «полуперсон»; о совещаниях объединенного дворянства он замечает, что «дворяне эти всегда смотрели на крестьян как на нечто такое, что составляет среднее между человеком и волом»256 и т. д.
Характерна в этом смысле фигура Д. Ф. Самарина. Человек по складу весьма догматичный, заметно уступавший старшему брату в масштабе личности, он был ярым противником личной крестьянской собственности и, соответственно, выкупной операции, о необходимости отмены которой он заявил еще в 1861 г.
В 1881 г. он был лидером большинства экспертов («сведущих людей»), обсуждавших аграрный вопрос и требовавших отмены ст. 165 о досрочном выкупе наделов.
Его «Мнение большинства экспертов» — манифест воинствующего социального расизма и неокрепостничества, который в кристально чистом виде показывает, как воспринимала народ значительная и влиятельная часть дворянства.
Крестьянин трактуется не как человек, имеющий такие же права, как Д. Ф. Самарин или любой из экспертов, а опять же как «аппарат для вырабатывания податей», как существо, на которое правительство возложило обязанность платить налоги и повинности, для чего наделило его землей.
Два момента наиболее показательны.
