Но закон как юридическая норма на Руси никогда не был уважаем (вспомните поговорку: «Закон что дышло – куда повернул, туда и вышло»). И на уровне действия – постоянная реализация противозаконности, противоправности. Нарушение закона, в общем, считалось даже доблестью, лишь бы не поймали. И законы плохо действовали. Управление осуществлялось и до революции, и после нее (во многом и сейчас) с опорой на подзаконные акты властей. И боялись и боятся не нарушения закона, а властей. Сильную руку уважали. Власти, государство, община – все это оказывалось выше и закона, и отдельного человека, значительнее его. Отдельное возвеличивалось только в крайних случаях: святые или великие грешники.
Посему культура правовая если и реализовалась, то как исключение, например, в деятельности отдельных российских юристов до революции. Но они–то, эти юристы, находились на другом уровне культуры, на специализированном, на котором право имеет высокую ценность, становясь даже самоценным. На этом уровне культуры законы обязательны для исполнения постольку, поскольку они обеспечивают социальный порядок (необходимый всем в обществе), а также гарантируют права и свободы граждан, в частности, в конституциях.
Так, «либеральная установка на государство–минимум («ночного сторожа») необходимо предполагает ценностный норматив правового государства. Правовое государство – своего рода «судья» на правовом поле политики…».[191] Стремление к правовому государству – это стремление окультурить и политическую и правовую жизнь, облагородить ее до известного предела. Правда, есть препятствие к осуществлению права как культуры. Это препятствие – формальность, обезличенность, «внешность» права по отношению к человеку. Право, рассматриваемое как добро для всех и каждого, все–таки ценнее отдельного живого человека.
На высшем уровне культуры ценны не права сами по себе, не порядок, не закон. Ценен живой конкретный человек. Но что это значит, скажем, применительно к законодательству?
Любые законы создаются, формулируются, трактуются и применяются людьми. В контексте культуры существенно, чтобы законы – от замысла до исполнения – были ориентированы не на интересы государства, не на обеспечение удобства, эффективности управления людьми, не на то, чтобы держать людей в узде. Культурное содержание закона в той мере, в которой оно возможно, – это его направленность на защиту интересов личностей, составляющих общество, и, следовательно, интересов нормального общества, в котором посредством законов определены и гарантированы степени свободы личности.
Конечно, перед законом все равны, закон не терпит исключений, иначе это не закон. Но он не должен быть «пугалом» или «дубинкой».
То же самое касается и судебной системы. Существует презумпция невиновности, которая гласит, что до суда никакой человек не считается преступником, что наличие и тяжесть преступления и соответствие ему наказания должны быть доказаны и обоснованы. И до суда, и на суде, и после приговора не должно быть установки на осуждение человека любой ценой, на унижение человеческого достоинства подсудимого или осужденного.
В любом случае культура права и правосудия предполагает реализацию такой ценности, как милосердие. Й. Хейзинга как–то обмолвился, что культура без милосердия не может быть живой.
Одна из острейших проблем связи правосудия и культуры – проблема наказаний и особенно смертной казни за тягчайшие преступления, когда о милосердии вроде бы не может быть и речи. Понятно, что преступники–изуверы вызывают у людей желание не только их физически уничтожить, но разорвать. Замучить так же, как они мучали своих жертв. Но правосудие не может вершиться из чувства мести, как бы оно ни было естественно. Ни у кого: ни у преступника, ни у других людей, ни у общества, ни у государства – нет права на отнятие чужой жизни. Целесообразности в этом тоже нет. Страх перед смертной казнью не останавливает злодеев. В странах, где есть смертная казнь и где нет ее, количество тяжких преступлений примерно одинаково.
Дело даже не в том, что возможны судебные ошибки, которые в случае смертной казни невиновных исправить уже нельзя. Дело еще и в том, что там, где есть смертная казнь, должны быть палачи, ее осуществляющие. И неважно, как это делается: ударом топора, или инъекцией, или нажатием кнопки.
В некоторых странах убийц помещают в сумасшедший дом, считая преднамеренное убийство проявлением психической ненормальности. Возможно, это так.
То, что называют позитивной правовой культурой, касается не только законодательств, судебных систем, наказаний, но и сознания населения. Элементарная цивилизованность людей в сфере права – это уважительное отношение к нему, к законам, действующим в обществе, где мы живем. Но не к любым законам и не в любом обществе. И. Ильин считал:
