Я завел разговор о том, с чего начали мы в кафедральной лабораторной: моделирование памяти, квантовые состояния и динамически определяемая глубины вычисления. Напомнил о его кандидатской, о моделировании команд первых отечественных процессоров, когда еще не стали копировать мы образцы IBM.
Мне показалось, что Максим Игорич приосанился и заблестели немного его глаза под свалявшейся сединой. Он принес альбом с фотографиями и некоторое время мы разглядывали его, молодого, только что вернувшегося из армии, воспоминания, которым нечего было противопоставить нам с Анатолием, кроме вузовских месячных военных сборов. Потом заметно стало, что Максим Игорич клюет носом, засыпает. Я, напротив, чувствовал странную бодрость, объяснению которая не поддавалась, ведь спал я неподобающе мало последние дни.
Мы засобирались на выход, натоптав Максим Игоричу в ухоженной прихожей, с зеркалом в резной рамке, тумбочкой, высоким шкафом и растением в горшке. Только сейчас я обратил внимание, что на вешалке висит девичья куртка. Максим Игорич поймал мой взгляд.
— Дочери, — ответил он одним словом.
Я кивнул, совсем не желая дознаваться, зачем Максим Игорич держит в прихожей куртку дочери, которая не живет с ним три года.
Уличный холод дунул нам в лицо на выходе из подъезда, освежив после тяжести вечера.
Мы с Толей переглянулись, но разговаривать, и тем более обсуждать только что изложенную перед нами жизнь талантливого научного сотрудника не хотелось. Исполняя наказ Лилианы, Анатолий посадил меня на ночной автобус, прежде чем садиться в свой. Я заметил, что хотел он будто бы начать какой-то разговор, но всякий раз откладывал.
Добравшись до дому, замерзший, но бодрый, я тоже заварил чаю, и даже подогрел Катиной кулинарии. Мне не хотелось думать об Максиме Игориче, хотя образ его с умными глазами, с длинной жизнью, полной побед и разочарований, стоял передо мной, смотрел на меня. Переплетался он в думах моих с собственной моей судьбой, и с судьбой китайского генерала Кианг Лея, и еще с Лилианой, настойчиво избегавшей меня Лилианой, тем не менее повлиявшей, выстроившей мой вечер так, чтобы каждое его впечатление легло в положенное место пазла.
Я услышал, что компьютер мой, в комнате, работает. Монитор перешел в энергосберегающий режим, но системный блок тихонько жужжал вентилятором. Сна не было ни в одном глазу, поэтому я, прихватив с кухни подстаканник, уселся на любимый свой стул с истертым седалищем, двинул мышку на коврике и разбудил монитор. Когда после щелчка, на выпуклом экране выступило белое поле с подсвеченными строчками программного кода, я поближе пододвинул клавиатуру.
Колесо вертится, мелькают спицы, вращается ступица и обод, играя лучами света. Это воспоминание сохранилось у меня с детства, когда ставил я на руль перевернутый велосипед и крутил, крутил педали. Колесо без трения послушно набирало обороты, вертелось быстрее, быстрее, быстрее, а я завороженно смотрел на всполохи света между сливающимися спицами. Так и главы мои, отметки истории, бусины, что нанизываю я на нитку сюжета, ползут одна за другой, сначала медленно, шероховато, постепенно убыстряясь, скользя, подталкивая передние бисерины, усиливая нажим.
Перемахнул я, с самоотверженным моим читателем, через очередную веху, новую ступень. Прежние мои теории, связанные с Никанор Никанорычевой Библией, рухнули, решительно не связывались теперь воедино, но все же радушно встретил я факт, что главный герой истории, личность, которую посещали видения и пророки, не погибла. Не было кинжала в сердце, не было удушья в смрадном подвале, был лишь побег, освобождение и мечты, детские мечты о фейерверках.
Я не стану, впрочем, делать вид, будто радостно и легко встретил я субботний выходной. Как это часто бывает, за маленькой победой следует болезненная подножка, и вот уже снова распростерся ты на земле, разбитый, в растрепанных чувствах. Моей подножкой выступил Максим Игорич, наше чаевничание в неухоженной его квартире под аккомпанемент грустной истории, имеющей такое множество параллелей с собственной моей жизнью.
Открытия и достижения, сменяющиеся разочарованиями, устроенная семейная жизнь, обернувшаяся разладом и расставанием. История Максим Игорича сплелась в моей голове с Древним Китаем, с двойной жизнью генерала Кианг Лея, его замкнутостью, отчужденностью и одиночеством. Через них, таких непохожих, но непостижимо близких, я анализировал, разбирал на корпускулы самого себя. Не обо мне ли эти истории, не мои ли ошибки? Не играл ли я чужой, навязанной мне роли, не оттого ли являлся и остаюсь отчаянным одиночкой, игнорирующим чувствительные жизненные подсказки?
С этими мыслями я поднялся утром с постели. Субботнее занятие я отменил еще на прошлой неделе. В расширенные выходные, примыкающие к ноябрьским праздникам, половина студентов разъезжалась, поэтому проводить занятие не имело смысла.
