После разговора они подошли к нам, забывшим обо всем на свете за научными подробностями, и поторопили на выход. Мы сходили в преподавательскую, за верхней одеждой.
Я ощущал некоторую слабость, которой не припоминал после первых двух ступеней. Словно бы тело мое стало чугунным и невесомым одновременно, и переступал я с ноги на ногу с замедленностью. Максим Игорич находился на одной со мной волне и скорости. Он задавал хорошие вопросы, на которые я с удовольствием отвечал. О перцептроне, синапсах и границах вероятностей. Об отличии той нейронной сети, с которой защищался я пару лет назад от нынешней, вероятностной. Я доходчиво объяснял ему разницу между статической и динамической моделью, где глубина нейронной сети рассчитывается, где решением правят вероятности и недавно рассчитанная функция времени, отсекающая совсем уж лишнее, хотя этого и не скажешь совсем по объему занимаемой стендом оперативной памяти. Где-то на краешке сознания, я наблюдал за Лилианой, которая молча шла в двух шагах за нами, не участвуя в разговоре.
Мы спустились на первый этаж, в фойе, и остановились, в ожидании Анатолия, который запирал лабораторию и сдавал ключи. Максим Игорич замолчал и нахмурился, упершись взглядом в пол. Перерабатывал по-видимому приличный объем материала, что я впихнул в него за десять минут. В голову мою снова полезли вопросы о последнем видении, о ступенях. Я попытался поймать взгляд Лилианы.
Она была холодна, безучастна и смотрела куда угодно — на потолок, на лестницу, себе под ноги, только не на меня, упорно отказываясь контактировать. Я припомнил, что Никанор Никанорыч немедленно ретировался после первого посвящения, да и Азар присутствовал только номинально после второго. Но я мог лишь фиксировать закономерность, не имея не малейшего понятия о причинах такого их поведения. Уверился я только, что теория моя с фольговыми закладками из Библии Никанор Никанорыча оказалась ошибочной, связи между Вавилонским столпотворением, Исходом и генералом империи Вэй не прослеживалось.
Максим Игорич повернулся ко мне и принялся рассказывать историю своей кандидатской диссертации, защищенную то ли двадцать, то ли тридцать лет назад. Тема была связанная с моделированием первых отечественных процессоров для отечественных же вычислительных машин. Они производились в первую очередь для военных нужд, баллистических и других расчетов. Усталым голосом он приводил отечественные наименования — БЭСМы, Эльбрусы, которые помнил я еще по учебным своим годам, рассказывал, как уникальным образом на бумаге моделировал он работу процессоров, и потом долгие годы разрабатывал к ним оптимизации, покуда не пришли на замену отечественным машинам быстрые, легкие западные компьютеры.
Максим Игорич словно бы совершенно не замечал Лилиану, сконцентрировавшись исключительно на мне. Замедлено, с последствиями хмеля, он докладывал, задумывался, припоминал и снова обращался. Взгляд его совсем не останавливался на Лилиане, что было странным хотя бы потому, что Лилиана была определенно приятна глазу.
Нас догнал Анатолий, мы вышли из фойе на улицу, удивительно кроткую, тихую. У основания лестницы, где убегала от университетского крыльца парковка, нас поджидал микроавтобус американской марки "Форд", то ли темно-синего, то ли черного цвета. Лилиана обменялась с водителем несколькими короткими фразами.
Потом она отворила боковую сдвижную дверь и перед нами открылся мягкий велюровый салон на десять посадочных мест, какой-то необыкновенной девственной чистоты. Первые ряды высокоспинных кресел были обращены друг к другу. Мы гуськом забрались в салон. Я сел рядом с Максим Игоричем.
Помятый наш доцент переключился на совсем уж глубокую свою биографию. Говорил об аспирантуре, которую проходил он после армии в московском вузе, о том, как встретился с супругой своей там же, в солнечной летней Москве, вспомнил прогулки романтические по скверам Китай-города. Не такая людная и загазованная была тогда столица, не бежали еще туда без возможности реализоваться хорошие наши местные специалисты.
Как главный собеседник Максим Игорича, я слушал эту историю о чужой, безвозвратно ушедшей молодости, но вместо того, чтобы сопереживать или может быть даже проводить некоторые параллели, думал о другом. Мысли мои беспокойными мотыльками скакали между Древним Китаем и распоряжающимися мною как заблагорассудится, странными моими знакомцами.
Я уцепился за эту мысль. Все мои видения пересекались хотя бы в том, что в каждом из них, в том или ином обличье, я встречал упомянутую троицу: насмешливого Никанор Никанорыча, язвительного Азара и рассудительную Лилиану. Они вступали, беспардонно врывались в чужую жизнь, делая намеки, увещевания и предупреждения, пугая, обескураживая главное действующее лицо, будто бы направляя или подталкивая его к чему-то.
— Спокойной ночи, коллеги! — голос Лилианы вывел меня из задумчивости.
