Сдвижная дверь тронулась с места и с приятным шипением нового автомобиля, когда плавный ход смазанных полозьев и подшипников не разбавлен еще скрежетом и треском пыли, присущим всем без исключения маршрутным такси, пошла на убыль. Я поймал взгляд Лилианы и мне показалось, что она кивнула мне перед тем как проем закрылся и щелкнул замок.
Микроавтобус тронулся, оставляя Лилиану одну у тихого университетского крыльца. Мы плавно выехали с парковки.
Анатолий сидел напротив нас и тоже слушал, как рассказывал Максим Игорич подробнейше свою историю, словно впервые за долгое время выпал ему шанс выговориться. Он перескочил уже на возвращение свое в город N, на то, как молодая его супруга, москвичка, была не очень довольна. Потом была дочь и работа для завода "Вычислительных машин", который так хорошо помнил я из эпохи своего детства, связанный с кризисами и безработицей родителей.
Ночной тихий город провожал нас блеклыми вереницами фонарей за тонированными стеклами. Водитель, которого запомнил я только сутулыми, покатыми плечами и стриженным затылком, смотрел прямо перед собой, на гирлянды красных и белых огней, не поворачивался и не вступал в разговор. Толя периодически задумывался, взгляд его обращался в пол, потом возвращался к нам. А Максим Игорич, вздыхая и посмаркиваясь, заунывно рассказывал.
Он не следовал хронологии, вспоминал секретное НИИ, с высшим уровнем допуска, с которым можно было забыть про зарубежные поездки, потом перескакивал на работу в заводском конструкторском бюро, где смелые решения его команды по процессорным архитектурам тягались с зарубежными аналогами. Тон Максим Игорича менялся, вот он восторгался своими наработками, а вот уже удрученно сетовал на то, как непозволительно игнорировалась в советское время отрасль вычислительных машин и оседали в папках идеи. Он занимался любимым делом даже когда стало совершеннейше ясно, что отстает наша наука и производство от западных на десятилетие, и не настичь их. Почему-то даже та часть биографии Максим Игорича, которой особенно гордился он и восторгался, вызывала у меня внутреннюю дрожь и воспоминания о заводской проходной с щелкающими турникетами, угрюмыми охранниками и оглушительным немилосердным гудком.
В это время микроавтобус въехал во двор и подкатил к старой девятиэтажке, ко второму подъезду.
Анатолий отодвинул дверь и вылез наружу. Я за ним. Максим Игорич кряхтя и пыхтя выбрался следом, постоял одну секунду, а потом вдруг бросился упрашивать нас заглянуть к нему на чай. Мы с Анатолием стояли смущенные, оттого, что не привыкли, чтобы один из наиболее именитых кафедральных ученых, с множеством печатных трудов и зарегистрированных патентов, словно бы клянчит, уговаривает нас не оставлять его одного. А может только одного меня упрашивал Максим Игорич, а Толю уговорил я сам, не хотелось мне оставаться наедине со словно бы хрупким, истончившимся Максим Игоричем.
Водитель ответил Анатолию одним затылком и уехал сразу после того, как захлопнулась новенькая смазанная дверь микроавтобуса.
Не хочется мне особенно вспоминать о ночном нашем бдении в просторной, двухкомнатной и пустой квартире Максим Игорича. На окнах его кухни были красивые пышные шторы с оборками и воланами, перехваченные атласными лентами. Вообще, убранство хранило следы домашнего уюта, который выстраивает обыкновенно год за годом опрятная хозяйка. Я знал к тому времени, что жена оставила Максим Игорича несколько лет назад. После того, как многолетний его проект на основе отечественной электронной машины ЕС обернулся крахом, свертыванием производства и закрытием завода, Максим Игорич сосредоточил деятельность на преподавательской и целиком переместился в ВУЗ. Именно тогда он запил. Супруга его с дочерью терпели и боролись сколько могли, однако же регулярные продолжительные запои подтолкнули их к радикальному решению.
Последние три года жили они в Москве и работали там. Изредка супруга навещала Максим Игорича, но только чтобы убедиться, как мало поменялось в его жизни, что светлая голова его до сих пор востребована в нашем университете, благодаря давней дружбе с Кругловым Олег Палычем. Приводила она в божеский вид совместное их жилье, и снова уезжала, расстроенная. А Максим Игорич погружался в пущую тоску.
Холодильник его был практически пуст. Максим Игорич заварил нам свежего чаю, и заканчивали мы встречу молча, размышляя каждый о своем. Анатолий поглядывал изредка то на меня, то на пустой стол с сахарницей. Сам я, как крайне переживающий человек, старался не принимать историю эту близко к сердцу, хотя и чересчур много аналогий из собственного моего настоящего вызывала во мне одинокая Максим Игорича квартира и неухоженная жизнь. Я даже намеренно пытался сосредоточиться на новых своих догадках о Лилиане, о Вэнь Нинг, чтобы не погружаться в глухую, заразительную чужую тоску.
Понимал я, однако, что нельзя было нам сейчас уйти и оставить Максим Игорича, выплеснувшего наболевшее, сокровенное, в удрученном его состоянии.
