Однако очень скоро он убедился в справедливости высказывания мудрецов минувших времен: «Стараться забыть кого-то – значит все время о нем помнить»[59]. Чем больше он прилагал усилий, чтобы убить в себе навязчивое, беспокоящее чувство, тем сильнее ощущал свои страдания. Но самое сильное испытание заключалось в том, что он сам, собственной рукой уничтожает любовь, запрещает себе поддаться сладостному искушению. Ему было бы намного легче, если бы она ему отказала, отвергла его непристойные притязания. Будь он в этом уверен, он бы с легкостью сделал этот шаг, после которого уязвленное самолюбие быстро бы потушило нежный и трепетный огонь в его сердце. Но он был уверен в обратном.
Нужно ли говорить, как страдала Виктория, видя непонятные, необъяснимые перемены, происходящие с ее мужем, самым любимым и дорогим для нее человеком на земле! Он стал жестким, колючим, бесчувственным к ее эмоциям и переживаниям. Ничего не желал обсуждать, а на все вопросы отделывался злыми и равнодушными «все нормально», «я просто устал», «не обращай внимания». Напрасно она приставала к нему, пыталась добиться правды, вызвать на откровенный разговор. Он охладел к ней, тяготился необходимостью терпеть ее присутствие рядом. И хотя на уровне здравого смысла понимал ущербность собственной позиции, ничего не мог с собой поделать. Арсений старался как мог, чтобы хоть как-то смягчить боль жены, делал над собой неимоверные усилия, но все его потуги в конечном счете на нее же и выливались лишним накопленным негативом.
Ничего не получалось. Как всегда в таких случаях Козырев решил прибегнуть к надежному и проверенному средству – посоветоваться с лучшим другом и любимым учителем. Выбрав удобное для обоих время, он, лелея в душе призрачные надежды на избавление, направился к Малахову.
Евгений Михайлович предложил встретиться в парке, на свежем воздухе. Так сказать, совместить разговор с прогулкой, дабы лишний раз насладиться последними теплыми деньками уходящего лета. Они неспешно брели вдоль тенистой аллеи парка имени Горького в ласковых лучах заходящего сентябрьского солнца. Деревья отбрасывали длинные тени, от чего тщательно выметенная асфальтовая дорожка выглядела будто зебра: светлые полосы, в которые все еще проникал солнечный свет, чередовались с частыми темными штрихами от густых зеленых насаждений. Козырев, задумчиво шествуя по этой двухцветной палитре, словно заигравшийся школьник, тщательно выбирая место для следующего шага, старался не наступать на линии теней и ставил ногу исключительно на яркие желтовато-серые пятна. В нескольких метрах справа от них, сразу за живой изгородью, просматривался парапет старой набережной, а дальше черная гладь тихой, спокойной реки. Оттуда приятно веяло свежестью.
– Ну рассказывай, что за беда на этот раз заставила тебя вспомнить о своем старом учителе? Что случилось? Никогда не видел тебя таким… – он запнулся, пытаясь подобрать наиболее точное определение, – меланхолично-возвышенным, что ли. С легким налетом романтики и трагизма.
– Влюбился, – просто и спокойно ответил Арсений. Через секунду ухмыльнулся. – Вы удивительно точно уловили мое настроение.
– И что же тебя так расстраивает?
– Безысходность. Невозможность обладать предметом своей страсти.
– Что? – Евгений Михайлович лукаво улыбнулся. – Наш самовлюбленный герой впервые почувствовал себя отвергнутым?
– Да нет, если бы. Я даже думаю, что так оно было бы лучше. Скорее наоборот. Впрочем, наверняка не знаю. Счел разумным не выяснять это.
– Вот как, и почему же? Испугался отказа?
– Испугался согласия. Что бы я потом с ним делал?
– Ты имеешь в виду семью? Сейчас нечасто встретишь подобное отношение к вопросам верности. Мало кто всерьез задумывается об этом.
– Вот именно, – Козырева неожиданно прорвало. – Вот именно, учитель, никто на эту тему сейчас не заморачивается! Я поразился, насколько странно ведет себя общество в отношении данного вопроса. Подумать только! Банальнейшая ситуация. Наверное, каждый человек хоть раз оказывается в подобной за свою долгую жизнь. И даже не один раз. И за тысячелетия своей истории человечество так и не сумело выработать сколь-нибудь приемлемый способ ее разрешения. Во всяком случае здесь у нас, в христианском мире. Почему полигамный по своей природе, по своей изначальной сущности человек вынужден мириться с искусственно введенными ограничениями, с этими странными нормами общественной морали?
– Тебе они кажутся странными?
