Теория противоположностей полностью

– Почему же? – Она поворачивается, смотрит мне прямо в глаза. Мне нечего ответить, так что мы молча идем вслед за Глорией и мальчишками, пока не оказываемся позади группы франкоговорящих канадцев. Чтобы не проталкиваться сквозь толпу, решаем еще раз взглянуть на экспозицию.

Я выдыхаю, представляю себе кулачок Грея. Думаю, сколько раз сжалось и разжалось сердце Кайла, отца Никки. Явно меньше трех с половиной миллиардов.

– Так вот, у меня предложение, – говорит Ванесса. – Утром я встретилась с командой шоу «Рискни» и своим издателем.

– Если хочешь, чтобы я представилась твоей ближайшей родственницей и взяла на себя все обязательства, когда ты будешь прыгать без парашюта, то я пас.

– Нет, – говорит она, – ничего такого.

Подумав, подруга меняет свое мнение.

– Ну, почти ничего такого.

Франкоговорящие канадцы уже прошли через коридор, а мы все стоим и любуемся человеческим сердцем, его мощью, его способностью поддерживать и отнимать жизнь.

– А если я скажу тебе – у нас есть шанс доказать, что твой отец не прав? Что тебе совсем не нужно сидеть и ждать августа, чтобы начать жить?

– Мы можем не обсуждать август? Мне сейчас совсем не хочется касаться этой темы.

Она машет рукой, чтобы я замолчала.

– Ну хорошо, если я скажу: мы сами хозяева своей жизни и наша судьба в наших руках?

– Я тебе отвечу: комиссия, присуждавшая Нобелевскую премию, с тобой не согласится.

– Ой, да насрать на комиссию, присуждавшую Нобелевскую премию.

– Вообще-то мой отец всегда именно это и говорил.

Ванесса улыбается, и улыбка передается мне.

– Я рассказала издателям о своей идее. О классной идее. И она им понравилась. Я сказала им: в философии твоего отца есть брешь.

– Это не брешь, Ванесса. Его философия так прекрасна отчасти потому, что ты не можешь отрицать: все имеет свою цель. Никаких доказательств обратного ты привести не сможешь.

– Уверена, что смогу. Просто поверь мне.

– Вэ, – говорю я, – я тебе верю, но мне все это не слишком интересно.

Подруга сжимает мое запястье и смотрит мне прямо в глаза.

– Уилла, ты никогда не думала, что стало бы с твоей жизнью, не будь ты Уильямом, родись ты не у своего отца?

Постоянно думаю, хочу ответить я. Хотя это не совсем так. Иногда я слишком измотана, чтобы прокручивать в голове подобные альтернативы.

– Ну пожалуйста, соглашайся. Давай напишем эту книгу. Расскажем миру эту историю. По крайней мере, свою жизнь точно изменим.

Я чувствую, как бьется мое сердце – точно такое же, как билось когда-то сердце, которое стало теперь замороженным экспонатом, – как оно возвращается к жизни, нервно, испуганно колотится, колотится от ужаса при мысли о возможном решении, которое все изменит.

– Мне нравится моя жизнь, – говорю я наконец.

– Вообще-то нет, – напоминает Ванесса.